Вспышка.
Это странный городок, он слишком пустой: аккуратные деревянные дома с облезшей краской, их явно не красили несколько лет; изуродованный глубокими трещинами и ямами асфальт; заброшенные ржавые машины, такие ржавые, что невозможно угадать, какого цвета они были; и бесконечные поросли желтых сорняков, которые умудрились сломать ветхие гнилые заборы вокруг домов; никаких птиц и животных, что настораживало больше, чем все остальное. Наверное, этот город был красив, когда за ним ухаживали населявшие его люди. Но это было очень давно, задолго до того, как мы тут появились. Почему они оставили этот город?
Мы идем по широкой улице, возможно, когда-то она была главной.
— Хм, я не могу разобрать название этой улицы,— говорит конопатый и вертлявый мальчишка лет шести,— таблички на домах выцвели и облупились настолько, что невозможно разобрать надписи. Интересно, как она называлась?
— Тогда смотри внимательнее, вдруг тебе повезет с табличками на других домах?— с улыбкой отвечает ему высокий темноволый мужчина лет тридцати.
Мальчик почему-то внимательно смотрит на меня своими пронзительно голубыми глазами. Я улыбаюсь ему вместо ответа и треплю его русые волосы. Заметно, что ему не очень это нравится, но он почему-то терпит. Я совершенно не имею представления, кто эти люди, зачем и почему мы куда-то идем. Я вообще ничего не понимаю из того, что происходит, но продолжаю идти, разглядывая своих спутников: их всего двое. Мальчишка в синей футболке и темно-бежевых штанишках на широкой резинке, вертится, бегает вокруг и ведет себя, как сущий сорванец, но взгляд его при этом совершено серьезен и внимателен. Мужчина в темно-сером пиджаке, светлой рубашке навыпуск. У него тоже пронзительный взгляд голубых очей таким же внимательным взором, как у мальчугана. Почему-то они мне кажутся странными.
— О, смотрите, какой смешной дом! Мне кажется, в нем было интересно жить,— мальчишка указывает на дом с большими окнами и верандой слева от нас.
Мы, как по команде, внимательно смотрим на этот дом, цвет которого определить уже невозможно. Сразу видно, что у него внутри всего одна комната и целых четыре двери наружу — по одной на каждую из сторон света.
— Да ну, сплошные сквозняки,— ответил мужчина, рассмотрев строение,— и вечные проблемы по закрыванию всех дверей.
— Зато проветривать легко!— парировал мальчуган.
— Спорить не буду,— усмехнулся мужчина.
Мы зачем-то зашли в этот дом. Я осмотрелась: окна занавешаны полупрозрачным тюлем, мягкая мебель в защитных чехлах, а деревянная укрыта серой тканью, наверное, тоже защитной, на полу закрытые, но явно полные коробки с бирками на отправку. На одной из коробок лежит истлевший плюшевый медведь, а на столике рядом стоит потертый металлический чайник со ржавыми боками. Такое ощущение, что этот дом просто запечатали. Будто еще хотели вернуться. Стало как-то печально.
— Пошли дальше,— то ли скомандовал, то ли спросил мужчина.
И мы пошли молча, не отвечая. В общем-то, он и не ждал, что мы что-то скажем. Минимум слов. Лишь иногда улыбка для мальчика, который не терял надежды узнать название улицы. Он то и дело продолжал подбегать к домам, пытался что-то прочеть, но все бестолку.
— Теперь эта улица будет называться Никакая,— хмуро объявил мальчуган.
Мы все еще продолжаем идти вперед, никуда не сворачивая. Но при этом внимательно рассматриваем окрестности. Я это делаю потому, что пытаюсь, хоть и тщетно, что-то понять, а спутники мои, видимо, по каким-то другим причинам. Но я не спешу выведывать у них подробности. В этом месте не слишком хочется говорить.
Вспышка.
Улица закончилась. Прямо перед нами последний дом. У него широкое крыльцо с провалившейся третьей ступенькой и высокая черепичная крыша, похоже, что она когда-то была ярко-синей. Немного радуюсь, наконец-то намек хоть на былой цвет. Похоже, это единственное пятно цвета в этом коричнево-желтом царстве.
— Давайте зайдем,— предложил мальчик.
— Хорошо,— неожиданно согласился мужчина.
Я в очередной раз улыбнулась мальчугану. Похоже, это входит в привычку.
Мужчина подошел ко входу и посмотрел на замок.
— Тут заперто,— скорее вопросительно сказал он и стукнул пальцем по ржавому амбарному замку.
Замок просто отвалился от петель и с грохотом проломил маленькую дырку в крыльце. Мужчина, расценив это проишествие, как приглашение, дернул дверь на себя. Она неожиданно легко отворилась, даже без тихого скрипа, будто ее регулярно смазывали. Мы насторожились и замерли, прислушиваясь. Ничего не уловив, решили, что все-таки можно зайти внутрь.
В доме был затхлый, застоявшийся за долгие годы воздух. Дом был совсем не похож на тот, в который мы заходили раньше. Ставни плотно закрыты изнутри, хотя с улицы это было совершенно незаметно. Никогда не видела внутренних ставней. Вокруг валялись вещи, явно брошенные в спешке: обувь, сумки, полустлевшие купюры, верхняя одежда, фоторамки с изобажением бывшей хозяйки дома и все в таком духе — обычная бытовая мелочь. Картина была странной. Дом так же, даже лучше запечатали, да и почти все вещи хорошо сохранились, в отличии от дома на окраине города. Но отсюда бежали сломя голову. Может, жители узнали позже о том, что тут произошло? А что, собственно, произошло в этом городке, я не знаю. Вопросительно смотрю на своих спутников. Реакции ноль.
Вспышка.
— Как думаете, что там?— мальчик дернул единственную дверь, ведущую вглубь дома.
Мы синхронно пожали плечами в ответ. Опять отвалился сгнивший амбарный замок, так же бесшумно отворилась дверь. С шуршанием отъехал в сторону ветхий половичок, свернутый в объемную трубочку. Отсутствие дверного скрипа никого уже не удивило. За дверью была обычная с первого взгляда гостинная. Такая же заброшенная, как и прихожая. Правда, почему-то очень хорошо видно обстановку, какой-то мерцающий холодный свет заливал эту гостинную. Мы опять остолбенели, внимательно осматривая комнату. На светлом диване шевелилось что-то темное и склизкое. Именно оно источало этот мертвенный свет.
Иногда ты ощущаешь, как что-то ползет по тебе, что-то очень маленькое карабкается по коже, цепляется за маленькие волоски, щекоча крохотными черными лапками. Поджилки начинают танец тряски, постепенно каждый миллиметр кожного покрова начинает зудеть. Нежная, поначалу, щекотка, начинает раздражать, и ты не на шутку напрягаешься, словно струна. А под конец, ты понимаешь, что это страх ползет по тебе. Он вполне ощутим физически. Ты чувствуешь, как он окутывает, пеленает, сковывая тебя с каждой секундой все крепче. Ты замираешь от этого чудовищного, совершенно нечеловеческого ужаса, потому что уже не можешь совладать с собой. Пропадает возможность трезво мыслить, анализировать сложившуюся ситуацию, твое тело прекращает слушаться тебя, подгибаются колени, пропадает быстрота реакции. Слишком сильно зудит где-то там, в затылке, слишком тяжелая голова, слишком медленные руки, не выходит подобрать правильных слов. Ты становишься косноязычным или вовсе теряешь дар речи. Время растягивается, будто оно — жевательная резинка, прилипшая к подошве твоей обуви. Невозможно дружить со страхом, даже со своим собственным. Тем более со своим собственным. В этот момент ты как никогда уязвим. Тебя легко убить, сломать и вообще сделать все, что угодно. Слишком сложно преодолеть себя. Но это иногда.
Мы замерли. Из этого отвратительного куска летели пчелы, или что-то очень похожее на них. Все вокруг жужжало и трепетало от взмахов маленьких крылышек. За каке-то секунды все пространство было заполненно жужжащим месивом. Они такие мелкие, что ты боишься дышать. Вдруг вдохнешь их?
Вспышка.
Они упали. Миллиарды маленьких, зудящих тел усыпали пол и тут же растворились. Все сразу стало понятно. Законсервированные дома на окраине и просто брошенные ближе к центру. И эти амбарные замки. И вспышки. А мы даже перестали обращать на них внимание. Видимо, это какая-то защита от этой мерзости. Я поспешно закрыла дверь в эту гостинную. Мы быстро приходили в себя. Обменивались быстрыми, но недоумевающими взглядами. Говорить расхотелось вовсе. Не сговариваясь, мы решили покинуть это проклятое место. Но предварительно нужно было снова запечатать дом. Мужчина вышел на улицу и взял доски, валявшиеся неподалеку. Наверное, это был забор. В прихожей валялся вполне сносный молоток, быстро нашлась и банка с неочень ржавыми гвоздями. Дом был хорошо запечатан и вещи неплохо сохранились. Мы быстро и слаженно работали. Я подавала доски, мальчишка держал банку с гвоздями. В течении пяти минут дверь была заколочена. Снова послышалось зудение. Мелкая дрянь полетела в щель под дверью.
Вспышка.
Снова шелестящий дождь из жутких насекомых. Я быстро подоткнула половик на место, подавая очередную доску. Мужчина вопросительно взглянул в мои глаза. Я быстро и коротко кивнула в ответ. О схватил доску и прибил ее вровень пола. Так, чтобы половик не отъехал больше никогда. Удивительно, как быстро соображаешь в стрессовых ситуациях. Мы повернулись и собрались выйти из дома, но в дверном проеме стояла женщина. Иногда ее изображение подрагивало, словно она была голограммой. Лицо ее было странно знакомо. О, да это же женщина с фотографий в этом доме! Ну дела.
— Идите отсюда, и больше никогда не возвращайтесь. И, спасибо вам за починенную дверь. Если не сложно, заколотите входную.
— Кто вы?— спросил мальчик.
— Я когда-то здесь жила. А теперь охраняю путешественников, что сюда забредают. Вы первые отважились зайти в этот дом. Хорошо, что эти твари не успели причинить вам вреда. Они могут вытворять такое… Я бы хотела побеседовать с вами еще, но прошу вас, уходите быстрее из мертвого города.
— Хорошо, заколачиваем вторую дверь и уходим, — кивнул мужчина.
Он быстро принес досок, я нашла и подложила еще один половик под дверь. Когда через пять-семь минут мы закончили работу, оказалось, что женщина, хозяйка дома и хранитель этих мест, изчезла. Это обстоятельство не сильно нас расстроило. Мы просто развернулись и пошли назад. Правда, мальчик заметно погрустнел. Мужчина, заметив это, сказал:
— Больше никаких прогулок в город мертвых, Аид. Иначе тебе придется остаться здесь навсегда.
 

Я увидела её случайно. Я просто открыла дверь. Когда я открывала её, на меня вылетел поток чего-то необъяснимого и удивительного. Она выкрикнула какой-то странный набор звуков, вероятно, это было чьё-то имя, а дальше в приказном тоне потребовала закрыть «эту чёртову дверь». Она как-то запнулась на полуслове, слегка повернула голову, словно прислушиваясь, и спросила: «ты хочешь крылья?». В голосе послышался намек на насмешку.
Простой, в сущности, вопрос, правда, несколько необычный, дико ошарашил. Этот вопрос был убийственен, он сражал на повал, бичевал розгами со стеклом, он был похож на бомбу замедленного действия…
На такую бомбу, когда не знаешь, что с ней делать, как остановить. И это так затягивает, что не можешь оторваться, посмотреть на что-то другое, хоть как-то отвлечься, даже почесать руку.
Это убивает, это такая адская мука, ты не знаешь, что ответить, и всё кажется таким сложным, хотя, на самом деле, всё куда как просто.
Я так и стояла, остолбенев. Затем медленно, очень медленно мои губы разжались, и как будто сам по себе, послышался горячий шёпот: «ХОЧУ!».
И всё разрешилось само собой…
Она расправила свои чёрные, как ночь, крылья, копна длинных волос взметнулась. Маленькое пёрышко скатилось вниз по воздуху, она подняла его, и повернулась ко мне. На её устах играла дивная улыбка. Я чуть не захлебнулась воздухом от удивления, – это была я…
 

Вперед. Назад. Влево. Вправо. Машина работала устойчиво и стабильно. Каждое ее действие можно было предугадать с точностью до милисекунд. Она двигалась размеренно, ровно и плавно, описывая круги по косой. Но вдруг что-то дало сбой. Вдруг она закрутилась, завертелась, полопались все струны, нити напряжения сгорели до тла в считанные секунды, хотя были рассчитаны еще на пару десятков лет размеренной работы. Закрадывалось сомнение, что этот сбой тоже был запланирован. Потому что машина постоянно чинила себя, заменивая прохудившиеся детали на новые, которые тоже появлялись неизвестным способом.
Никто не знал, откуда появилась эта машина, зачем она нужна и для чего она создана. И им оставалось только гадать о ее предназначении. Люди всегда следили за ней, ожидая чего-то. Движения ее приводили людей в себя. Многие приходили к ней, чтобы успокоиться. Так и эта женщина пришла на пустырь к машине помедитировать и созерцать ее красивые, плавные движения, знакомые с детства до боли. Но механизм дал сбой. Женщина следила за смертельной пляской механизма с удивлением. А когда агония машины все-таки закончилась, из обломков металлических частей послышался детский плач. Механизм машины все это время синтезировал человеческий организм. Ребенка.
 

Эту музыку трясло и колотило. Ей хотелось вырваться на свободу и завопить что есть сил. Но она не могла сделать этого просто так. Нужен был повод, толчок для нового движения. А пока она покрывалась мелкой дрожью и неистово температурила. Музыка никак не могла оторваться от земли и взмыть в облака, прогреметь во всю свою мощь. А хотелось.
Музыкант сидел и пытался наигрывать какую-то мелодию. Она была явно вымученной и никак не хотела цеплялять за живое. Во всем его творчестве не хватало надрыва. А ему хотелось какого-то кровавого месива, мяса. Потолок в его комнатушке-студии надломился и в трещину повалились обломки бетона, тараканы, копоть, старые тряпки, полилась грязная ржавая вода. Он закричал от испуга. Его инструменты от обломков завопили свою последнюю песнь в предсмертной агонии. Вокруг музыканта царил хаос.
Аппаратура стояла на запись. Многочиленные микрофоны схватывали каждый звук. Музыкальная турбулентность. Музыка вырвалась на свободу.
 

Она несла свои воды далеко от того места, где начиналась. Ничто не вечно под этим фиолетовым небом. И рыбы, что ловили слонов в воде на мели, тоже начали сомневаться в бесконечности ресурсов любимой зеленой реки. Реки — кормилицы их народа. Готовился новый ежегодный праздник и леопарды собирали свежую бруснику с самых сочных плантаций елок для приготовления лучшего сидра в долине Случайностей. А морские котики разводили костры в горах, чтобы повысить урожаи пледов. Пледы весьма высоко ценились в то время голода и являлись деликатесом. Везде суетились комары, подначивая на очередную драку всех прохожих.
Зеленой реке было все равно до них. Она всегда смеялась над этими глупыми животными. И никогда не стремилась понять обиталетелей долины Случайностей. Ведь там, где заканчивался сон, она становилась синей и бездонной, как пустота. В ней плавали пестрые рыбки и слоны ходили на водопой. 

— Молоко в кувшине стоит на столе. Вы подходите к нему справа, поглаживаете мальчишку по голове и наливаете молоко ему в стакан. Улыбаетесь. А ты тем временем пьешь молоко, так чтобы у тебя остались белые усы, и с улыбкой протягиваешь стакан обратно бабушке. И говоришь "вкусно, бабушка, хочу еще!" Все понятно?
— Я думаю, надо слева посадить еще и девчонку, а на заднем плане должны ходить коровы, для пущей убедительности и создания атмосферы деревни.
— Ты думаешь, что в деревнях коровы вот так запросто ходят по огородам? Они же пожрут все посадки! И никаких тебе огурцов-помидоров-кабачков.
— Эм... Но на заднем плане у нас нет никаких огородов...
— Никаких коров не будет! Начинаем снимать.
— Без девчонки?..

Она была обычной девушкой лет двадцати пяти. Симпотичная на лицо, не красавица конечно, но и не уродка. Она никогда не лезла на рожон, всегда была спокойна и немного депрессивно настроена. Ее никогда не покидало ощущение ненужости. Она слушала музыку таких музыкальных команд как Lemobgrass, Smith 2 Minghty и самые минорные треки Boards of Canada. Жизнь ее протекала во всех оттенках серого: от светлого до темного, почти черного. Обычные, свинцово-серые будни с такими же выходными. Обычный маршрут буднего дня. Дом — работа — институт — дом. Если бы она не пришла на работу, то никто бы не удивлся. Ее никто никогда не замечал. Незаменимых работников нет. Институту она была нужна только за счет оплаты. Да и сама она не понимала, зачем ей нужно это второе высшее. Может, просто убить время? Сделать так, чтобы свободных минуток стало гораздо меньше или вообще не оставалось. Чтобы было хоть какое-то ощущение заполненности. Чтобы не думать о том, что делать нечего. Дома ее не ждала даже кошка, она как-то не решалась заводить домашнее животное, мотивируя это тем, что у нее нет времени чтобы нормально ухаживать за кем-то кроме себя самой (чем она тоже не очень-то справлялась, толком не для кого это было делать). По выходным она иногда приезжала к своему молоддому человеку, с которым просто спала. Физические потребности что у одной. что у друого. Незаменимых людей нет в любом деле, в таком тем более.
Утром она вышла на улицу, под противно моросящим дождиком в эту слякотную осень было не очень приятно ходить двадцать минут до метро. Многие люди ездили на верхнем общественном транспорте, мало ведь кому хочется промокнуть до нитки. Но она шла. Довольно быстро шла до своей станции подземки. На пути встречались лужи, она перепрыгивала или обходила их, вымокая под дождем все больше. Еще десять минут и она в душном вестибюле. Просто надо перетерпеть и наслаждаться серым плачущим небом над головой. В такую погоду нельзя краситься, потому что косметика размажется в считанные минуты. Небо умывало ее своими слезами. Она платила за это своей влагой слезных желез. Под дождем так хорошо плакать. Никто не увидит, кроме равнодушного неба. А ему и так все равно. Красные глаза? Ну и пусть, не выспалась может. Хотя никому нет дела до цвета ее белков и мелкой красной сеточки воспалившихся каппиляр на вечно заплаканных глазах. Неслышный крик. Она всю жизнь кричала от своей ненужности. Только безмолвно, для себя и про себя. Старалась подстроиться под общество, быть полезной. Жить, а не существовать, в конце концов. Многолетнее усердие не дало никаких результатов. Никому не нужна. Уже около входа в метро. Ее прибило одной дверью, а потом и второй. Просьба на входном стикере: придерживайте двери. Перед ней никто не придержал. Ее вдавливало в мталлические косяки и отбивало руки о ручки. Все ногти сломаны об эти двери. Они никогда не подстригала их, они сами обламывались почти каждое утро на входе в метро. Ее любимое и ненавистное метро. Одна из конечных станций на севере города. Ей ехать всю ветку, насквозь. Ступенька, вторая, третья и далее. Все на автомате. Автопилот сам доведет до нужного места. Маршрут давно выучен. Мокрая, с волос капают капельки. Она утерает их, когда они ползут по лицу, но руки такие же мокрые и влага просто размазывается между ладоней и кожей щек. Обходя колонны, ее сшибают люди. Но им все равно. Неудачно пытаясь обогнуть группу куда-то вечно спешащих, таких же как вчера людей, она врезается в колонну. Из носа пошла кровь. Такая же мокрая как ее слезы и капли дождя на лице и волосах. Она продолжает равномерно размазивать эту жуткую смесь по лицу, не замечая боли. Все еще никто не обращает внимания. Наконец-то добралась до середины платформы. А казалось, что прошла целая вечность. Внутри, как всегда клокочет пустота, она продолжает кричать. Ее крик не замирает ни на секунду. Но он все так же безмолвен. Она стоит в самом конце некоей очереди на поезд, проще говоря, в конце толпы. Подъезжает поед. Отрытые через несколько мгновений двери, выпускают из себя толпу людей, чтобы поглотить еще больше человеческой биомассы внутрь себя. Она пытается зайти последней, но ее старательно выпихивают. "Ты тут не нужна, езжай на следующем!", говорят ей уже забравшиеся внутрь пассажиры. Рывок. Она все равно старается. Еще рывок, потом ответный толчок в плечо. Двери закрываются. Ногу защемило, никто не нажмет стоп-кран. Еще тащит по платформе, ею сшибает вновь собравшуюся на кромке платформы толпу, она выполняет функцию ножа в устройстве блендера. В жизни все гораздо страшнее. Поезд набирает скорость. Люди и не думают расходится. Они же ничего не знают. Они ничего не видят в своем утреннем полусне. Ее лицо уже разбито. обе руки сломаны в трех местах. От боли она уже кричит по-настроящему, в голос. Так, как не делала никогда в своей жизни. И осознает, в полутумане, что именно это ей было нужно всю жизнь. Ей нужно было выкрачатся, спустить все гнилое, накопленное за не такую долгую жизнь, нужно было просто выкрачаться. Она понимает это и кричит уже с подобием улыбки на разбитых губах. Стена.
После столкновения со стеной, ее уже нет. Никому не нужна. 

Он опять что-то жует. Как всегда, на нас остаются крошки от еды и капли от напитков. Это невыносимо жестокое обращение по отношению к нам! Неслыханная наглость. Между прочим, мы — неоспоримая часть его стиля, а он к нам так плохо обращается. Даже перестал подбривать и подстригать. Бедааа. Тут еще эта конкурентка борода появляется. Растет, зараза, с каждым днем все больше. Вот, смотрите, какая толстая. Теперь крошки с нас не просто падают, а на ней задерживаются. Ненавижу этих крошек и капелек, они же страшные зануды! Решено: надо уходить.
Он как будто чувствовал, что хиреет и чуть ли не плесенью покрывается. Что нужно что-то менять, а то эти усы словно порабощали его: он становился толще, неопрятнее и ленивее. А тут еще и эта борода. Решено: надо все сбривать начисто. Чистое лицо, не обремененное волосяным покровом щетины, как важный шаг в жизни. Чистое лицо — как жизнь с чистого лица.
Так и решили. Так и договорились. Усы, они же все равно манипулируют мужчинами. А вы думали, откуда появляются мысли?
 

Меня нигде нет. Я стераюсь из пямяти людей. Время остановилось. Тишина. Время стерает меня из пямяти, как ластиком: мягко и неумолимо, не нарушая тишины. Я забываюсь и забываю сама в этой вязкой тишине. Тихо. Нет образов. Нет отражений. Нет мыслей. Даже сигаретный дым стерается. Есть только одно кроме пустоты и в нем спасение. Только надо разорвать тишину и зажечь свет. Нет света. Нет звуков. Нет смысла. Тишина.

Пару дней в очереди на маршрутку передо мной нагло вклинилась бабка. Я на это промолчала, но зато ухитрилась залезть внутрь полости жёлтого зверя маршрутку вперёд неё. Поделом ей. Дык она меня начала за руки хватать и верещать, что я без очереди лезу. Народу на остановке было калек шесть-семь. То есть могли хоть с ногами усесться. Ну в общем потом был нудный "разговор". Интеллигентное и изящное опускалово с моей стороны и визгливое бренчание с её. В итоге она не нашла, что ответить на фразу "только и умеете, что ругаться" пробурчала что-то невразумительное. По инерции пыталась ворчать, но никому дела до этого не было. Засим инцидент был исчерпан.

В метро было много народа. Он не знал, куда он хочет пойти, а свободного времени было более, чем достаточно. На улицу не хотелось, потому что там невыносимая вьюга, чуть ли не ураган. Иногда ему нравилось смотреть на людей в подземном муравейнике. Поэтому он просто смотрел на то, как люди снуют туда-сюда, спешат по своим делам, спотыкаясь обгоняют друг друга, ругаются, встречаются, улыбаются и неизменно куда-то бежат.
И тут он увидел их. Их было трое. Один был крупнее, чем остальные двое, среди них была одна девушка. Все трое сильно выделялись среди остальных. Их было очень хорошо заметно среди серых обитателей подземки. Они были одеты в ярко-красные тоги и чем-то напомнили толкиенистов. Правда, никаких мечей и щитов у них не было, это было скорее ощущение, чем действительность.
Он долго вглядывался в эти лица. Он не напоминали никого из тех, кого он когда-либо видел в интерьерах подземки, да и просто в этом городе. Что-то в них было очень притягательное. Красота, правильные черты лица и фигура девушки казались настолько идеальными, что привлекали все его внимание. На нее хотелось смотреть вечно, настолько она была прекрасна. Но тут на лица этих странных и казалось, что очень замечательных людей, упала тень тревоги. Они стояли, хмурясь, жестикулировали. Один их них что-то очень яростно пытался доказать, но при этом без единого намека на злобу. Стояли они довольно далеко, поэтому он не слышал, о чем говорят эти странные люди. Так же как оно началось, это обсуждение, очень резко закончилось. Красавица была опечалена и взгляд ее блуждал в поисках точки опоры. И она взглянула на него и улыбнулась.
Мимо главного героя прошел очередной человек. Но когда, прошла эта доля секунды, странных людей больше не было перед ним.
Время приближалось к делам и уже можно было идти на встречу. Он посмотрел на достоверности на часы, еще секунд десять поизучал толпу, но людей в красных тогах так больше и не увидел.
Потом он будет долго вспоминать этот день и время ожидания в метро, когда он увидел странную троицу. И еще он будет продолжать бредить улыбкой красивой девушки, на которую смотрел в метро.
И одажды, он точно снова встретит ее, спустя лет двадцать. Это будет его дочь в карнавальной тоге, вместе со своими друзьями.
Это вообще был странный сон.

Обещания я даю редко, поэтому их и исполняю. То есть количество данных и выполненных обещаний совпадает, потому, что оно невелико. Соотношение качество-количество в данном случае. А вообще все эти слова звучат как брюзжание старухи, которая походит на мешок с гвоздями, из которого ржавчина сыпется. Типа "вот я такая умная, что пиздец, могу какую угодно хуйню куда угодно приплести, слушай меня и смотри, как я поступаю. Потому что поступаю я правильно, потому что думаю правильно. А думаю, значит - существую".
"Умные мысли закончились. Сожру-ка огурец", - подумала я, но огурец оказался говном и я была уверена в этом на 100%. Видимо, он подпортился, его пришлось почистить. Но и это не помогло, потому что на вкус говно. Следовательно, огурец - говно.
Все это похоже на совершенно апокалиптический бред, изящно граничащий с маразмом. И если вы так думаете, то не удивляйтесь, я соглашусь. Ноль морали, ноль открытий.

Очень много людей, которые меня читают без взаимности на добавление. Я не добавляю людей в свой список контактов, если мне не интересен человек. Но в последнее время, я не успеваю прошарить интернет на предмет того, кто все эти люди. Только охуеваю иногда: кто все эти люди?)))

Я нахожусь в состоянии эмоциональной неустойчивости, раздражительности и взрывоопасна. При этом на плечи валится невероятная усталость титанического характера. Я даже недописываю некоторые слова до логического их конца. Плюс сроки. Скоро сессия, у меня, как и у многих, ничего нет. И меня это несколько обескураживает, огорчает и заставляет злиться. Иногда злиться. По пустякам и по делу, но как-то очень уж яро. Порой даже слишком.
Так что берем руки в ноги и верняком ползем по пути спасения. Надо просто набрать скорость, а там точняк все получится.

я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня руками по воде через облака на небо в море я тебя ты меня

Видя на баше это:

Carmes (10:13:45 31/07/2008)
я хачу на море пля месяца на 2
а потом вернуться и послать всех, кто мешает, в жопу и через неделю опять уехать на море
Carmes (10:15:06 31/07/2008)
привезти ей большую красивущую раковину, сказать "это Тебе"
и с размаху расх*ярить об асфальт
Carmes (10:15:42 31/07/2008)
склонен к романтике, поэтому просто сказать "пшла нах" считаю примитивным

Я вспомнила, как пару лет назад сотворила нечто подобное. Ебанула об асфальт тонкую фарфоровую фигурку девочки балерины, потому, что сочла слова "заебал ебать мозг сучковатая пиздопроебина, охуевающая от самоевебучести" слишком примитивными. Вот и думаю, это менталитет такой российский или просто дурь и идиотами мир полнится?
Кстати, парниша такого жестикулярного оборота не понял и пришлось долго и нудно разъяснять. Работа на публику. Дело было во дворе института. Никто не понял. Иногда казалось, что даже я сама не понимаю, в чем дело и чего это мы тут стоим. Публику эпатировала, эпатировала, да не выипатировала. Впрочем, этот парень вообще меня плохо понимал, да и не только он, но это уже другая история.

Нет желания писать. Нет желания говорить. Нет желаний в этой одиночной тишине. Только злиться на молчаливые стены и обижаться на пыльную мебель. И ещё доказывать им, как хреново уходить, когда не хочешь. Доказать им, что просыпаться в одиночестве равносильно пинкам в кирзовых сапогах прямо по голове, когда лицо на этой голове напоминает черты сына китайского сварщика с бодуна и мысли так же беспорядочно отсутствуют. Хочется опять заснуть и открыть глаза, когда рядом будет не свободная подушка, а что-то и кто-то более существенный, чем мелко-дисперсная пыль летающая в луче солнечного света. Дыхание или даже сопение и зелёные глаза. Обязательно возьми с собой свои глаза. Я соскучилась.
Я вообще начинаю скучать очень быстро. Обычно, ещё не успев сказать "пока".