Вспышка.
Это странный городок, он слишком пустой: аккуратные деревянные дома с облезшей краской, их явно не красили несколько лет; изуродованный глубокими трещинами и ямами асфальт; заброшенные ржавые машины, такие ржавые, что невозможно угадать, какого цвета они были; и бесконечные поросли желтых сорняков, которые умудрились сломать ветхие гнилые заборы вокруг домов; никаких птиц и животных, что настораживало больше, чем все остальное. Наверное, этот город был красив, когда за ним ухаживали населявшие его люди. Но это было очень давно, задолго до того, как мы тут появились. Почему они оставили этот город?
Мы идем по широкой улице, возможно, когда-то она была главной.
— Хм, я не могу разобрать название этой улицы,— говорит конопатый и вертлявый мальчишка лет шести,— таблички на домах выцвели и облупились настолько, что невозможно разобрать надписи. Интересно, как она называлась?
— Тогда смотри внимательнее, вдруг тебе повезет с табличками на других домах?— с улыбкой отвечает ему высокий темноволый мужчина лет тридцати.
Мальчик почему-то внимательно смотрит на меня своими пронзительно голубыми глазами. Я улыбаюсь ему вместо ответа и треплю его русые волосы. Заметно, что ему не очень это нравится, но он почему-то терпит. Я совершенно не имею представления, кто эти люди, зачем и почему мы куда-то идем. Я вообще ничего не понимаю из того, что происходит, но продолжаю идти, разглядывая своих спутников: их всего двое. Мальчишка в синей футболке и темно-бежевых штанишках на широкой резинке, вертится, бегает вокруг и ведет себя, как сущий сорванец, но взгляд его при этом совершено серьезен и внимателен. Мужчина в темно-сером пиджаке, светлой рубашке навыпуск. У него тоже пронзительный взгляд голубых очей таким же внимательным взором, как у мальчугана. Почему-то они мне кажутся странными.
— О, смотрите, какой смешной дом! Мне кажется, в нем было интересно жить,— мальчишка указывает на дом с большими окнами и верандой слева от нас.
Мы, как по команде, внимательно смотрим на этот дом, цвет которого определить уже невозможно. Сразу видно, что у него внутри всего одна комната и целых четыре двери наружу — по одной на каждую из сторон света.
— Да ну, сплошные сквозняки,— ответил мужчина, рассмотрев строение,— и вечные проблемы по закрыванию всех дверей.
— Зато проветривать легко!— парировал мальчуган.
— Спорить не буду,— усмехнулся мужчина.
Мы зачем-то зашли в этот дом. Я осмотрелась: окна занавешаны полупрозрачным тюлем, мягкая мебель в защитных чехлах, а деревянная укрыта серой тканью, наверное, тоже защитной, на полу закрытые, но явно полные коробки с бирками на отправку. На одной из коробок лежит истлевший плюшевый медведь, а на столике рядом стоит потертый металлический чайник со ржавыми боками. Такое ощущение, что этот дом просто запечатали. Будто еще хотели вернуться. Стало как-то печально.
— Пошли дальше,— то ли скомандовал, то ли спросил мужчина.
И мы пошли молча, не отвечая. В общем-то, он и не ждал, что мы что-то скажем. Минимум слов. Лишь иногда улыбка для мальчика, который не терял надежды узнать название улицы. Он то и дело продолжал подбегать к домам, пытался что-то прочеть, но все бестолку.
— Теперь эта улица будет называться Никакая,— хмуро объявил мальчуган.
Мы все еще продолжаем идти вперед, никуда не сворачивая. Но при этом внимательно рассматриваем окрестности. Я это делаю потому, что пытаюсь, хоть и тщетно, что-то понять, а спутники мои, видимо, по каким-то другим причинам. Но я не спешу выведывать у них подробности. В этом месте не слишком хочется говорить.
Вспышка.
Улица закончилась. Прямо перед нами последний дом. У него широкое крыльцо с провалившейся третьей ступенькой и высокая черепичная крыша, похоже, что она когда-то была ярко-синей. Немного радуюсь, наконец-то намек хоть на былой цвет. Похоже, это единственное пятно цвета в этом коричнево-желтом царстве.
— Давайте зайдем,— предложил мальчик.
— Хорошо,— неожиданно согласился мужчина.
Я в очередной раз улыбнулась мальчугану. Похоже, это входит в привычку.
Мужчина подошел ко входу и посмотрел на замок.
— Тут заперто,— скорее вопросительно сказал он и стукнул пальцем по ржавому амбарному замку.
Замок просто отвалился от петель и с грохотом проломил маленькую дырку в крыльце. Мужчина, расценив это проишествие, как приглашение, дернул дверь на себя. Она неожиданно легко отворилась, даже без тихого скрипа, будто ее регулярно смазывали. Мы насторожились и замерли, прислушиваясь. Ничего не уловив, решили, что все-таки можно зайти внутрь.
В доме был затхлый, застоявшийся за долгие годы воздух. Дом был совсем не похож на тот, в который мы заходили раньше. Ставни плотно закрыты изнутри, хотя с улицы это было совершенно незаметно. Никогда не видела внутренних ставней. Вокруг валялись вещи, явно брошенные в спешке: обувь, сумки, полустлевшие купюры, верхняя одежда, фоторамки с изобажением бывшей хозяйки дома и все в таком духе — обычная бытовая мелочь. Картина была странной. Дом так же, даже лучше запечатали, да и почти все вещи хорошо сохранились, в отличии от дома на окраине города. Но отсюда бежали сломя голову. Может, жители узнали позже о том, что тут произошло? А что, собственно, произошло в этом городке, я не знаю. Вопросительно смотрю на своих спутников. Реакции ноль.
Вспышка.
— Как думаете, что там?— мальчик дернул единственную дверь, ведущую вглубь дома.
Мы синхронно пожали плечами в ответ. Опять отвалился сгнивший амбарный замок, так же бесшумно отворилась дверь. С шуршанием отъехал в сторону ветхий половичок, свернутый в объемную трубочку. Отсутствие дверного скрипа никого уже не удивило. За дверью была обычная с первого взгляда гостинная. Такая же заброшенная, как и прихожая. Правда, почему-то очень хорошо видно обстановку, какой-то мерцающий холодный свет заливал эту гостинную. Мы опять остолбенели, внимательно осматривая комнату. На светлом диване шевелилось что-то темное и склизкое. Именно оно источало этот мертвенный свет.
Иногда ты ощущаешь, как что-то ползет по тебе, что-то очень маленькое карабкается по коже, цепляется за маленькие волоски, щекоча крохотными черными лапками. Поджилки начинают танец тряски, постепенно каждый миллиметр кожного покрова начинает зудеть. Нежная, поначалу, щекотка, начинает раздражать, и ты не на шутку напрягаешься, словно струна. А под конец, ты понимаешь, что это страх ползет по тебе. Он вполне ощутим физически. Ты чувствуешь, как он окутывает, пеленает, сковывая тебя с каждой секундой все крепче. Ты замираешь от этого чудовищного, совершенно нечеловеческого ужаса, потому что уже не можешь совладать с собой. Пропадает возможность трезво мыслить, анализировать сложившуюся ситуацию, твое тело прекращает слушаться тебя, подгибаются колени, пропадает быстрота реакции. Слишком сильно зудит где-то там, в затылке, слишком тяжелая голова, слишком медленные руки, не выходит подобрать правильных слов. Ты становишься косноязычным или вовсе теряешь дар речи. Время растягивается, будто оно — жевательная резинка, прилипшая к подошве твоей обуви. Невозможно дружить со страхом, даже со своим собственным. Тем более со своим собственным. В этот момент ты как никогда уязвим. Тебя легко убить, сломать и вообще сделать все, что угодно. Слишком сложно преодолеть себя. Но это иногда.
Мы замерли. Из этого отвратительного куска летели пчелы, или что-то очень похожее на них. Все вокруг жужжало и трепетало от взмахов маленьких крылышек. За каке-то секунды все пространство было заполненно жужжащим месивом. Они такие мелкие, что ты боишься дышать. Вдруг вдохнешь их?
Вспышка.
Они упали. Миллиарды маленьких, зудящих тел усыпали пол и тут же растворились. Все сразу стало понятно. Законсервированные дома на окраине и просто брошенные ближе к центру. И эти амбарные замки. И вспышки. А мы даже перестали обращать на них внимание. Видимо, это какая-то защита от этой мерзости. Я поспешно закрыла дверь в эту гостинную. Мы быстро приходили в себя. Обменивались быстрыми, но недоумевающими взглядами. Говорить расхотелось вовсе. Не сговариваясь, мы решили покинуть это проклятое место. Но предварительно нужно было снова запечатать дом. Мужчина вышел на улицу и взял доски, валявшиеся неподалеку. Наверное, это был забор. В прихожей валялся вполне сносный молоток, быстро нашлась и банка с неочень ржавыми гвоздями. Дом был хорошо запечатан и вещи неплохо сохранились. Мы быстро и слаженно работали. Я подавала доски, мальчишка держал банку с гвоздями. В течении пяти минут дверь была заколочена. Снова послышалось зудение. Мелкая дрянь полетела в щель под дверью.
Вспышка.
Снова шелестящий дождь из жутких насекомых. Я быстро подоткнула половик на место, подавая очередную доску. Мужчина вопросительно взглянул в мои глаза. Я быстро и коротко кивнула в ответ. О схватил доску и прибил ее вровень пола. Так, чтобы половик не отъехал больше никогда. Удивительно, как быстро соображаешь в стрессовых ситуациях. Мы повернулись и собрались выйти из дома, но в дверном проеме стояла женщина. Иногда ее изображение подрагивало, словно она была голограммой. Лицо ее было странно знакомо. О, да это же женщина с фотографий в этом доме! Ну дела.
— Идите отсюда, и больше никогда не возвращайтесь. И, спасибо вам за починенную дверь. Если не сложно, заколотите входную.
— Кто вы?— спросил мальчик.
— Я когда-то здесь жила. А теперь охраняю путешественников, что сюда забредают. Вы первые отважились зайти в этот дом. Хорошо, что эти твари не успели причинить вам вреда. Они могут вытворять такое… Я бы хотела побеседовать с вами еще, но прошу вас, уходите быстрее из мертвого города.
— Хорошо, заколачиваем вторую дверь и уходим, — кивнул мужчина.
Он быстро принес досок, я нашла и подложила еще один половик под дверь. Когда через пять-семь минут мы закончили работу, оказалось, что женщина, хозяйка дома и хранитель этих мест, изчезла. Это обстоятельство не сильно нас расстроило. Мы просто развернулись и пошли назад. Правда, мальчик заметно погрустнел. Мужчина, заметив это, сказал:
— Больше никаких прогулок в город мертвых, Аид. Иначе тебе придется остаться здесь навсегда.
 

Треш-басня

В то лето мне исполнилось сто тридцать,
Я был столь молод и красив.
А за окошком топала синица
Под небом вечно-голубым.

Синица маялась, страдала,
Пытаясь вгрызться в плоть земли,
Но сала там как не бывало —
Все спиздили бродячие коты.

Вот я смотрел на это дело,
И так легко мне стало на душе,
Что я прибил синицу смело,
Чего не сделали коты.

Товарищи мои, комрады,
Не думайте о жизни мелких,
Убогих, сирых, обделенных —
Не то придется их убить.

Однажды прекрасным, зимне-летним днем, он высунулся в окно и обомлел от красоты. А за окном было очень красиво: свирепствовала радуга, и больно хлестали по щекам грозовые облака. Прошел дождь, минуя старый сад и маленький трехэтажный дом, с весело скачущими на крыше дровами. Они, заразы, даже не поздоровались с несчастным дурачком, который сидел в теплом доме, хотя он был знаком с этими деревяшками давольно давно. Но дураку было все равно, в его голове сияла бессмысленная пустота, которой позавидовали даже эти злые облака.
Дурак был смел и решителен. Он гордо вышел на улицу попускать своих мыльных пузырей. Но пузыри забыл. Глядит, а на него медленно идет ступа. Когда ступа подобралась ближе, стало заметно, что на дне ее лежит узелок. Он, естественно, узелок ручищами хвать. В нем дурак и нашел забытые пузыри, свое эфемерное счастье. Ступа и говорит:
— Все за вами следить надо, все теряете. А я ходи тут за вами, что я курьер чтоли? У меня дела и поважнее есть. По небу там летать, звезды подметать запылившиеся. Инопланетян всяких не пускать куда не надо. Забирайте, сударь, свое потерянное счастье, мыльное. Мне тут некогда с вами.
И была такова. Точнее, пыталась скрыться в подсолнухах. А дурак кричит ей в след:
— А где же я их оставил, пузыри-то? Скажи мне ступа, где я их потерял или забыл?
А ступа повернулась и строго-строго так говорит:
— Ты чо дурак, чтоли?
— Да, — примирительно сказал он, — дурак. А чего надо-то?
— Не помню, забыла, — в смятении ответила ступа. И кажется, даже пожала плечами.
— Скажи где, а то в косте сожгу, вот у меня и спички имеются, и зажигалка, и конфетка!
— Что я ведьма чтоли какая, жечь меня? Волшебный предмет я, негоже со мной так обращаться. И вообще памятник надо поставить незамедлительно!
— Вот мы тебе и поставим посмертно, аккурат после сожжения! — обрадованно воскликнул дурак.
— Так и быть, выведаю тебе тайну, — устало сообщила она. Нет сил с глупостью бороться.
— Какую?
— Ты что, дурак? — в который раз неподдельно удивилась ступа.
— Да, я дурак, а что надо-то?
— Нда… точно дурак! Забирай свои пузыри и вали отсюда нахрен. А то метлой побью больно и неистово! — пригрозила она.
— Ладно, бабка, заходи, раз пожаловала, чего уставилась-то?
— Где бабка? — спросила ступа, озираясь, но вовремя вспомнила, с кем имеет дело, — с тобой глаголит межпланетное чудо или корабль! Или подожди… Да, с тобой говорю я!
— Колись уже давай.
— Я завязываю, что я, кактус чтоли, колоться? Эх, ладно, рассказываю. Была я в далеких странах, там где живут злые-презлые люди. Ты вот хоть и дурак, грозишься все, а зла-то не держишь. Я-то вижу, ты же, как пить дать — стеклянный! Так вот, украли злодеи твои мыльные пузыри и спрятали. А я нашла не где-нибудь, а в добрых зеркалах. И вот, тебе отдала. Ну скажи, что я молодец!
— Молодец, — отмахнулся дурак, — что за добрые зеркала такие? — поднимает брови.
— В этих зеркалах отражаются только настоящие вещи, которых в том мире очень мало, — самозабвенно продолжает ступа, — и если что-то ищешь, то искать нужно непременно с зеркалом. Знаешь, как забавно любовь искать? Или там, здоровье… Ходишь, как дурак, как ты то есть…
— Да понял я понял, чего орать? — возмущается парнишка.
— Так вот, ходишь с зеркалом наперевес и смотришь только в него. Ой, а сколько дтп было с такими поисками, в курсе?.. — хохочет деревянное сооружение цилиндрической формы, — впрочем, пора заканчивать подметать звезды и всерьез начинать прибыльную карьеру сыщика, опыт-то есть и не малый. Чего добру пропадать-то?
— Да уж, действительно. Я может и дурак, а согласен. Хоть и ослиное упрямство не велит вести себя столь неподобающим образом… Это все круто, конечно, но шла бы ты, ступа, со сказками своими. Бред несешь тут. Вот, аж всю улицу бредом твоим занесло. Как я теперь домой пойду?..
И ступа, смутившись, ушла, растворяясь в облаке мыльных пузырей, что пускал ей в след дурак, радуясь вновь обретенному своему потерянному счастью. 

Я увидела её случайно. Я просто открыла дверь. Когда я открывала её, на меня вылетел поток чего-то необъяснимого и удивительного. Она выкрикнула какой-то странный набор звуков, вероятно, это было чьё-то имя, а дальше в приказном тоне потребовала закрыть «эту чёртову дверь». Она как-то запнулась на полуслове, слегка повернула голову, словно прислушиваясь, и спросила: «ты хочешь крылья?». В голосе послышался намек на насмешку.
Простой, в сущности, вопрос, правда, несколько необычный, дико ошарашил. Этот вопрос был убийственен, он сражал на повал, бичевал розгами со стеклом, он был похож на бомбу замедленного действия…
На такую бомбу, когда не знаешь, что с ней делать, как остановить. И это так затягивает, что не можешь оторваться, посмотреть на что-то другое, хоть как-то отвлечься, даже почесать руку.
Это убивает, это такая адская мука, ты не знаешь, что ответить, и всё кажется таким сложным, хотя, на самом деле, всё куда как просто.
Я так и стояла, остолбенев. Затем медленно, очень медленно мои губы разжались, и как будто сам по себе, послышался горячий шёпот: «ХОЧУ!».
И всё разрешилось само собой…
Она расправила свои чёрные, как ночь, крылья, копна длинных волос взметнулась. Маленькое пёрышко скатилось вниз по воздуху, она подняла его, и повернулась ко мне. На её устах играла дивная улыбка. Я чуть не захлебнулась воздухом от удивления, – это была я…
 

Вперед. Назад. Влево. Вправо. Машина работала устойчиво и стабильно. Каждое ее действие можно было предугадать с точностью до милисекунд. Она двигалась размеренно, ровно и плавно, описывая круги по косой. Но вдруг что-то дало сбой. Вдруг она закрутилась, завертелась, полопались все струны, нити напряжения сгорели до тла в считанные секунды, хотя были рассчитаны еще на пару десятков лет размеренной работы. Закрадывалось сомнение, что этот сбой тоже был запланирован. Потому что машина постоянно чинила себя, заменивая прохудившиеся детали на новые, которые тоже появлялись неизвестным способом.
Никто не знал, откуда появилась эта машина, зачем она нужна и для чего она создана. И им оставалось только гадать о ее предназначении. Люди всегда следили за ней, ожидая чего-то. Движения ее приводили людей в себя. Многие приходили к ней, чтобы успокоиться. Так и эта женщина пришла на пустырь к машине помедитировать и созерцать ее красивые, плавные движения, знакомые с детства до боли. Но механизм дал сбой. Женщина следила за смертельной пляской механизма с удивлением. А когда агония машины все-таки закончилась, из обломков металлических частей послышался детский плач. Механизм машины все это время синтезировал человеческий организм. Ребенка.
 

Эту музыку трясло и колотило. Ей хотелось вырваться на свободу и завопить что есть сил. Но она не могла сделать этого просто так. Нужен был повод, толчок для нового движения. А пока она покрывалась мелкой дрожью и неистово температурила. Музыка никак не могла оторваться от земли и взмыть в облака, прогреметь во всю свою мощь. А хотелось.
Музыкант сидел и пытался наигрывать какую-то мелодию. Она была явно вымученной и никак не хотела цеплялять за живое. Во всем его творчестве не хватало надрыва. А ему хотелось какого-то кровавого месива, мяса. Потолок в его комнатушке-студии надломился и в трещину повалились обломки бетона, тараканы, копоть, старые тряпки, полилась грязная ржавая вода. Он закричал от испуга. Его инструменты от обломков завопили свою последнюю песнь в предсмертной агонии. Вокруг музыканта царил хаос.
Аппаратура стояла на запись. Многочиленные микрофоны схватывали каждый звук. Музыкальная турбулентность. Музыка вырвалась на свободу.
 

Она несла свои воды далеко от того места, где начиналась. Ничто не вечно под этим фиолетовым небом. И рыбы, что ловили слонов в воде на мели, тоже начали сомневаться в бесконечности ресурсов любимой зеленой реки. Реки — кормилицы их народа. Готовился новый ежегодный праздник и леопарды собирали свежую бруснику с самых сочных плантаций елок для приготовления лучшего сидра в долине Случайностей. А морские котики разводили костры в горах, чтобы повысить урожаи пледов. Пледы весьма высоко ценились в то время голода и являлись деликатесом. Везде суетились комары, подначивая на очередную драку всех прохожих.
Зеленой реке было все равно до них. Она всегда смеялась над этими глупыми животными. И никогда не стремилась понять обиталетелей долины Случайностей. Ведь там, где заканчивался сон, она становилась синей и бездонной, как пустота. В ней плавали пестрые рыбки и слоны ходили на водопой. 

— Молоко в кувшине стоит на столе. Вы подходите к нему справа, поглаживаете мальчишку по голове и наливаете молоко ему в стакан. Улыбаетесь. А ты тем временем пьешь молоко, так чтобы у тебя остались белые усы, и с улыбкой протягиваешь стакан обратно бабушке. И говоришь "вкусно, бабушка, хочу еще!" Все понятно?
— Я думаю, надо слева посадить еще и девчонку, а на заднем плане должны ходить коровы, для пущей убедительности и создания атмосферы деревни.
— Ты думаешь, что в деревнях коровы вот так запросто ходят по огородам? Они же пожрут все посадки! И никаких тебе огурцов-помидоров-кабачков.
— Эм... Но на заднем плане у нас нет никаких огородов...
— Никаких коров не будет! Начинаем снимать.
— Без девчонки?..

Поблагодарила маму:
— Мама, что бы я без тебя делала?
— Ты бы без меня не родилась! 

— Пациент номер три шесть девять восемь пять: мужчина, белый, глаза голубые, волосы русые, телосложение атлетическое, рост сто девяносто восемь сантиметров, вес восемьдесят пять килограмм, особых примет нет, но можно сделать. Состояние стабилизировано. Давление в норме. Температура тела пониженная, тридцать четыре градуса. Пульс в состоянии сна двадцать ударов в минуту, в состоянии бодрствования: стопятьдесят ударов в минуту. Троекратный симантический наркоз введен. Экспериментальная операция по бессмертию на смертном. Копмплексный эксперимент номер тридцать пять. Опыт первый. Планируется три действия. Два кубика тоски номер пятьдесят шесть, консистенция средняя, внутривенно. Три кубика тьмы и два кубика адреналина. Инъекция напрямую в сердце. Пересадка вороньих крыльев в область лопаток. А то хватит на живот сажать. Приступаем.
— А зачем вороньи крылья?
— Да так, поглумиться. На самом деле, лебединые закончились. Вороньи первый раз пересаживаем. Дорогая, говорили же, экспериментальная операция и комплексная. Не задавай вопросов, очухается еще, пока мы на них отвечаем.

Я все слышу. Что за бред они несут? И вообще, кто они и что собираются со мной делать? Где я? Вокруг какая-то вата. Или это дымка, будто я в облаках. Может, что-то горит? Запаха вроде нет. Полное ощущение невесомости. Может, это потому, что я не чувствую своего тела? Не надо было есть эти мухоморы! Одни вопросы и никаких ответов. Тысячи вопросов, а ответ один. Вечный ответ: не знаю.

— Пациент стабилен. Крылья прижились и начинают усиленно расти. По видимому, три кубика тьмы делают свое черное дело. Добавим адреналина и тоски внутримышечно. Закапать пустоты под веки. Пусть и глазки отличаются тоже.
— Где у нас звезды с пустотой? И как ее вводить?
— Ты что, маленькая? Закапать надо! Находятся на пятом уровне слева от Андромеды.
— Ну извини, два тысячилетия училась зря.
— Ой, на деревьях я тоже долго учился. И все без толку. Они ж вообще другие, как оказалось. Давай на этих лучше опыта набирайся.
— Хватит болтать! Продолжаем.

Я попробовал разлепить глаза. Их слепит неистово. Пробую закрыть рукой. Стало легче. В районе лопаток что-то сильно зачесалось. Ни черта себе! Крылья! Кажется, я попал. Причем конкретно. Ребята во дворе засмеют. Но все равно свет меня не привлекает совсем. Я вдруг понял, что нахожусь в облаке. Просто вот так пришло осознание и все. Я в облаке, или просто дурь в башке? В этот самый момент, в мое облако "постучались". Не понимаю, как это возможно, но это случилось. И гость, недожидаясь ответа "зашел". Если все-таки можно ходить по облакам. Я не в силах выдерживать свет, так и остался лежать с закрытыми глазами, прикрывая их рукой. Потому что, все равно помер. По другим причинам люди не попадают на небеса. А я-то думал, что на небесах весело. Или небеса и рай — это разные места? Жаль, не успел выяснить.
— Может, все-таки взглянешь на меня?
Вот это голосище, зычнее рева бизона в период брачных игр и медведя, сходившего по большой нужде в первый раз после спячки раз в пятнадцать-двадцать, даже вместе взятые. Когда такие просят, трудно отказать, накажут еще. А на небесах небось наказания строги. Поэтому, сделав усилие, я поднялся и посмотрел на гостя с прищуром. Сложно открыть полностью глаза, когда тебя так слепят. Передо мной стоял огромный дед, с мудрыми глазами, проникающими в душу и очень красивым лицом, которое унимало всю боль от света и крыльев, что я успел отлежать.
— Боже!
— Так, давай-ка без формальностей. Смотрю, над тобой неплохо поработали. Имя свое помнишь?
Я конечно, Бога не ожидал увидеть перед собой, но почему-то вопрос про имя меня обескуражил сильнее, чем такая честь, как встреча со всевышним. Тут я понял, что забыл свою суть, то есть свое имя. Стало очень тяжко осознавать это. Заметив мое выражение лица, Боже все понял.
— Не беспокойся, малец, это хороший знак. Я нареку тебя новым именем. А имя данное на небесах значит больше, чем имя, полученное на земле. Теперь тебя зовут Дэменис.
Вот так глупо появился первый демон и черти из-за неудачных экспериментов с деревьями. Поэтому черти такие тупые, как дрова. 

Женя сидела и состредоточенно жевала карандаш. Карандаш был деревянный и невкусный. Она даже не заметила, как с него сошла краска и как она проглотила краску вместе с деревянными ошметками. "Дважды триииии... итого...". Она сидела и корпела над тетрадкой в клеточку не замечая своей главной ошибки, из-за которой придется просидеть еще как минимум пятнадцать минут. Маленькая девочка Женя любила карандаши и ненавидела математику. И она не заметила, что карандаш оказался не простым, а красным и пришлось все начисто переписывать. Ручкой. 

Она была обычной девушкой лет двадцати пяти. Симпотичная на лицо, не красавица конечно, но и не уродка. Она никогда не лезла на рожон, всегда была спокойна и немного депрессивно настроена. Ее никогда не покидало ощущение ненужости. Она слушала музыку таких музыкальных команд как Lemobgrass, Smith 2 Minghty и самые минорные треки Boards of Canada. Жизнь ее протекала во всех оттенках серого: от светлого до темного, почти черного. Обычные, свинцово-серые будни с такими же выходными. Обычный маршрут буднего дня. Дом — работа — институт — дом. Если бы она не пришла на работу, то никто бы не удивлся. Ее никто никогда не замечал. Незаменимых работников нет. Институту она была нужна только за счет оплаты. Да и сама она не понимала, зачем ей нужно это второе высшее. Может, просто убить время? Сделать так, чтобы свободных минуток стало гораздо меньше или вообще не оставалось. Чтобы было хоть какое-то ощущение заполненности. Чтобы не думать о том, что делать нечего. Дома ее не ждала даже кошка, она как-то не решалась заводить домашнее животное, мотивируя это тем, что у нее нет времени чтобы нормально ухаживать за кем-то кроме себя самой (чем она тоже не очень-то справлялась, толком не для кого это было делать). По выходным она иногда приезжала к своему молоддому человеку, с которым просто спала. Физические потребности что у одной. что у друого. Незаменимых людей нет в любом деле, в таком тем более.
Утром она вышла на улицу, под противно моросящим дождиком в эту слякотную осень было не очень приятно ходить двадцать минут до метро. Многие люди ездили на верхнем общественном транспорте, мало ведь кому хочется промокнуть до нитки. Но она шла. Довольно быстро шла до своей станции подземки. На пути встречались лужи, она перепрыгивала или обходила их, вымокая под дождем все больше. Еще десять минут и она в душном вестибюле. Просто надо перетерпеть и наслаждаться серым плачущим небом над головой. В такую погоду нельзя краситься, потому что косметика размажется в считанные минуты. Небо умывало ее своими слезами. Она платила за это своей влагой слезных желез. Под дождем так хорошо плакать. Никто не увидит, кроме равнодушного неба. А ему и так все равно. Красные глаза? Ну и пусть, не выспалась может. Хотя никому нет дела до цвета ее белков и мелкой красной сеточки воспалившихся каппиляр на вечно заплаканных глазах. Неслышный крик. Она всю жизнь кричала от своей ненужности. Только безмолвно, для себя и про себя. Старалась подстроиться под общество, быть полезной. Жить, а не существовать, в конце концов. Многолетнее усердие не дало никаких результатов. Никому не нужна. Уже около входа в метро. Ее прибило одной дверью, а потом и второй. Просьба на входном стикере: придерживайте двери. Перед ней никто не придержал. Ее вдавливало в мталлические косяки и отбивало руки о ручки. Все ногти сломаны об эти двери. Они никогда не подстригала их, они сами обламывались почти каждое утро на входе в метро. Ее любимое и ненавистное метро. Одна из конечных станций на севере города. Ей ехать всю ветку, насквозь. Ступенька, вторая, третья и далее. Все на автомате. Автопилот сам доведет до нужного места. Маршрут давно выучен. Мокрая, с волос капают капельки. Она утерает их, когда они ползут по лицу, но руки такие же мокрые и влага просто размазывается между ладоней и кожей щек. Обходя колонны, ее сшибают люди. Но им все равно. Неудачно пытаясь обогнуть группу куда-то вечно спешащих, таких же как вчера людей, она врезается в колонну. Из носа пошла кровь. Такая же мокрая как ее слезы и капли дождя на лице и волосах. Она продолжает равномерно размазивать эту жуткую смесь по лицу, не замечая боли. Все еще никто не обращает внимания. Наконец-то добралась до середины платформы. А казалось, что прошла целая вечность. Внутри, как всегда клокочет пустота, она продолжает кричать. Ее крик не замирает ни на секунду. Но он все так же безмолвен. Она стоит в самом конце некоей очереди на поезд, проще говоря, в конце толпы. Подъезжает поед. Отрытые через несколько мгновений двери, выпускают из себя толпу людей, чтобы поглотить еще больше человеческой биомассы внутрь себя. Она пытается зайти последней, но ее старательно выпихивают. "Ты тут не нужна, езжай на следующем!", говорят ей уже забравшиеся внутрь пассажиры. Рывок. Она все равно старается. Еще рывок, потом ответный толчок в плечо. Двери закрываются. Ногу защемило, никто не нажмет стоп-кран. Еще тащит по платформе, ею сшибает вновь собравшуюся на кромке платформы толпу, она выполняет функцию ножа в устройстве блендера. В жизни все гораздо страшнее. Поезд набирает скорость. Люди и не думают расходится. Они же ничего не знают. Они ничего не видят в своем утреннем полусне. Ее лицо уже разбито. обе руки сломаны в трех местах. От боли она уже кричит по-настроящему, в голос. Так, как не делала никогда в своей жизни. И осознает, в полутумане, что именно это ей было нужно всю жизнь. Ей нужно было выкрачатся, спустить все гнилое, накопленное за не такую долгую жизнь, нужно было просто выкрачаться. Она понимает это и кричит уже с подобием улыбки на разбитых губах. Стена.
После столкновения со стеной, ее уже нет. Никому не нужна. 

Он опять что-то жует. Как всегда, на нас остаются крошки от еды и капли от напитков. Это невыносимо жестокое обращение по отношению к нам! Неслыханная наглость. Между прочим, мы — неоспоримая часть его стиля, а он к нам так плохо обращается. Даже перестал подбривать и подстригать. Бедааа. Тут еще эта конкурентка борода появляется. Растет, зараза, с каждым днем все больше. Вот, смотрите, какая толстая. Теперь крошки с нас не просто падают, а на ней задерживаются. Ненавижу этих крошек и капелек, они же страшные зануды! Решено: надо уходить.
Он как будто чувствовал, что хиреет и чуть ли не плесенью покрывается. Что нужно что-то менять, а то эти усы словно порабощали его: он становился толще, неопрятнее и ленивее. А тут еще и эта борода. Решено: надо все сбривать начисто. Чистое лицо, не обремененное волосяным покровом щетины, как важный шаг в жизни. Чистое лицо — как жизнь с чистого лица.
Так и решили. Так и договорились. Усы, они же все равно манипулируют мужчинами. А вы думали, откуда появляются мысли?
 

Меня нигде нет. Я стераюсь из пямяти людей. Время остановилось. Тишина. Время стерает меня из пямяти, как ластиком: мягко и неумолимо, не нарушая тишины. Я забываюсь и забываю сама в этой вязкой тишине. Тихо. Нет образов. Нет отражений. Нет мыслей. Даже сигаретный дым стерается. Есть только одно кроме пустоты и в нем спасение. Только надо разорвать тишину и зажечь свет. Нет света. Нет звуков. Нет смысла. Тишина.