Она была обычной девушкой лет двадцати пяти. Симпотичная на лицо, не красавица конечно, но и не уродка. Она никогда не лезла на рожон, всегда была спокойна и немного депрессивно настроена. Ее никогда не покидало ощущение ненужости. Она слушала музыку таких музыкальных команд как Lemobgrass, Smith 2 Minghty и самые минорные треки Boards of Canada. Жизнь ее протекала во всех оттенках серого: от светлого до темного, почти черного. Обычные, свинцово-серые будни с такими же выходными. Обычный маршрут буднего дня. Дом — работа — институт — дом. Если бы она не пришла на работу, то никто бы не удивлся. Ее никто никогда не замечал. Незаменимых работников нет. Институту она была нужна только за счет оплаты. Да и сама она не понимала, зачем ей нужно это второе высшее. Может, просто убить время? Сделать так, чтобы свободных минуток стало гораздо меньше или вообще не оставалось. Чтобы было хоть какое-то ощущение заполненности. Чтобы не думать о том, что делать нечего. Дома ее не ждала даже кошка, она как-то не решалась заводить домашнее животное, мотивируя это тем, что у нее нет времени чтобы нормально ухаживать за кем-то кроме себя самой (чем она тоже не очень-то справлялась, толком не для кого это было делать). По выходным она иногда приезжала к своему молоддому человеку, с которым просто спала. Физические потребности что у одной. что у друого. Незаменимых людей нет в любом деле, в таком тем более.
Утром она вышла на улицу, под противно моросящим дождиком в эту слякотную осень было не очень приятно ходить двадцать минут до метро. Многие люди ездили на верхнем общественном транспорте, мало ведь кому хочется промокнуть до нитки. Но она шла. Довольно быстро шла до своей станции подземки. На пути встречались лужи, она перепрыгивала или обходила их, вымокая под дождем все больше. Еще десять минут и она в душном вестибюле. Просто надо перетерпеть и наслаждаться серым плачущим небом над головой. В такую погоду нельзя краситься, потому что косметика размажется в считанные минуты. Небо умывало ее своими слезами. Она платила за это своей влагой слезных желез. Под дождем так хорошо плакать. Никто не увидит, кроме равнодушного неба. А ему и так все равно. Красные глаза? Ну и пусть, не выспалась может. Хотя никому нет дела до цвета ее белков и мелкой красной сеточки воспалившихся каппиляр на вечно заплаканных глазах. Неслышный крик. Она всю жизнь кричала от своей ненужности. Только безмолвно, для себя и про себя. Старалась подстроиться под общество, быть полезной. Жить, а не существовать, в конце концов. Многолетнее усердие не дало никаких результатов. Никому не нужна. Уже около входа в метро. Ее прибило одной дверью, а потом и второй. Просьба на входном стикере: придерживайте двери. Перед ней никто не придержал. Ее вдавливало в мталлические косяки и отбивало руки о ручки. Все ногти сломаны об эти двери. Они никогда не подстригала их, они сами обламывались почти каждое утро на входе в метро. Ее любимое и ненавистное метро. Одна из конечных станций на севере города. Ей ехать всю ветку, насквозь. Ступенька, вторая, третья и далее. Все на автомате. Автопилот сам доведет до нужного места. Маршрут давно выучен. Мокрая, с волос капают капельки. Она утерает их, когда они ползут по лицу, но руки такие же мокрые и влага просто размазывается между ладоней и кожей щек. Обходя колонны, ее сшибают люди. Но им все равно. Неудачно пытаясь обогнуть группу куда-то вечно спешащих, таких же как вчера людей, она врезается в колонну. Из носа пошла кровь. Такая же мокрая как ее слезы и капли дождя на лице и волосах. Она продолжает равномерно размазивать эту жуткую смесь по лицу, не замечая боли. Все еще никто не обращает внимания. Наконец-то добралась до середины платформы. А казалось, что прошла целая вечность. Внутри, как всегда клокочет пустота, она продолжает кричать. Ее крик не замирает ни на секунду. Но он все так же безмолвен. Она стоит в самом конце некоей очереди на поезд, проще говоря, в конце толпы. Подъезжает поед. Отрытые через несколько мгновений двери, выпускают из себя толпу людей, чтобы поглотить еще больше человеческой биомассы внутрь себя. Она пытается зайти последней, но ее старательно выпихивают. "Ты тут не нужна, езжай на следующем!", говорят ей уже забравшиеся внутрь пассажиры. Рывок. Она все равно старается. Еще рывок, потом ответный толчок в плечо. Двери закрываются. Ногу защемило, никто не нажмет стоп-кран. Еще тащит по платформе, ею сшибает вновь собравшуюся на кромке платформы толпу, она выполняет функцию ножа в устройстве блендера. В жизни все гораздо страшнее. Поезд набирает скорость. Люди и не думают расходится. Они же ничего не знают. Они ничего не видят в своем утреннем полусне. Ее лицо уже разбито. обе руки сломаны в трех местах. От боли она уже кричит по-настроящему, в голос. Так, как не делала никогда в своей жизни. И осознает, в полутумане, что именно это ей было нужно всю жизнь. Ей нужно было выкрачатся, спустить все гнилое, накопленное за не такую долгую жизнь, нужно было просто выкрачаться. Она понимает это и кричит уже с подобием улыбки на разбитых губах. Стена.
После столкновения со стеной, ее уже нет. Никому не нужна. 

Меня нигде нет. Я стераюсь из пямяти людей. Время остановилось. Тишина. Время стерает меня из пямяти, как ластиком: мягко и неумолимо, не нарушая тишины. Я забываюсь и забываю сама в этой вязкой тишине. Тихо. Нет образов. Нет отражений. Нет мыслей. Даже сигаретный дым стерается. Есть только одно кроме пустоты и в нем спасение. Только надо разорвать тишину и зажечь свет. Нет света. Нет звуков. Нет смысла. Тишина.

Обещания я даю редко, поэтому их и исполняю. То есть количество данных и выполненных обещаний совпадает, потому, что оно невелико. Соотношение качество-количество в данном случае. А вообще все эти слова звучат как брюзжание старухи, которая походит на мешок с гвоздями, из которого ржавчина сыпется. Типа "вот я такая умная, что пиздец, могу какую угодно хуйню куда угодно приплести, слушай меня и смотри, как я поступаю. Потому что поступаю я правильно, потому что думаю правильно. А думаю, значит - существую".
"Умные мысли закончились. Сожру-ка огурец", - подумала я, но огурец оказался говном и я была уверена в этом на 100%. Видимо, он подпортился, его пришлось почистить. Но и это не помогло, потому что на вкус говно. Следовательно, огурец - говно.
Все это похоже на совершенно апокалиптический бред, изящно граничащий с маразмом. И если вы так думаете, то не удивляйтесь, я соглашусь. Ноль морали, ноль открытий.

Я написала стихотворение. Спустя три года молчания. До этого я писала только на спор с собой, что я могу. А теперь вдохновение меня накрыло своим пледом. Приятной такой волной. Шторм творчества. Не мучительного, а лёгкого, перьевого и крылатого. Я рисую каких-то гламурно-аморфных баб, которые мне вообще ни разу не свойственны. Что-то прёт из меня. Не моё, но бесконечно нежное. Что-то... во мне от него. 
Царапаем своими крыльями небеса. Не перепутали бы браконьеры с птицами. И не стоит залетать далеко. Особенно, в охотничьи зоны. Не стоит садиться на землю, собаки сгрызут и потащат к своим хозяевам крылатый трофей. Будем жить в небе, совьём гнездо на горе и будем просыпаться от крика рождающегося солнца. Будем провожать его сползающий за кромку горизонта силуэт и плакать о нём каждый день. И наблюдать его рождение каждые утра.
Летать не как люди. Летать вверх.

Сидеть, реветь, в метро на зло рвать и стонать. По листочку с берестовой розы. Берестовые лепестки непослушные, плохо срываются, не укладываются в руки.
Любит.
Отношения, не изчезающие, а переходящие на новый уровень. И не так уж это плохо, как кажется на первый взгляд. Но не так уж и хорошо, как кажется на второй. Я все еще не могу вспомнить, что такое свобода. Как и свое имя. Теперь я Чертова Гламурная Кукла, прошу любить и жаловать. Только аккуратно, я фарфоровая.
Не любит.
Я кидаю лепески в пакет. Ломаю стебель и срываю листья. Слезы все еще катятся вниз, по до боли знакомым дорожкам. На меня косятся. В метро падаю на женщину рядом. Еще есть открытки и много всякой дребедени, которая причиняет боль своим мелочным существованием: всякие зубные щетки, тапочки, и типа прочего бритвенного станка...
Любит.
Отрешение, сердце стонет и просится наружу, я слышу его без помощи стетоскопа в своей голове. Ноги подгибаются, тело шатает, я не кормила его пять дней. Мне противен запах еды. Я ужасно исхудала, и из тела в некоторых местах больно торчат обломки костей. Как я держусь все это время на одном чая-кофе и сигаретах уму не постижимо. Иногда падаю. Все-таки сильно шатает. Не могу долго стоять. Не больше пяти минут.
Не любит.
Я устала быть сильной, я устала быть матерью Терезой. Помогая другим, себе ничего не остается. У меня нет сил плакать. Слезы пока не кончились, но глаза устали. Я пытаюсь держаться, но держалка сломалась. У меня 26 сентября день рождения, купите мне держалку в любом хозяйственном магазине. Я пытаюсь держаться на ногах и морально. Пока выходит только с переменным успехом.
Любит.
Странно, я не ожидала, но лепестки кончились именно на этом слове...

Осень прячет в туман свои серые дни
Как дым дешёвых сигарет, я прячу мысли свои
Мои чувства уходят вместе с осенью в путь
Оставляя мне на память только слёзы и грусть
Осень, ты уйдёшь, как уходит туман
Из початой бутылки я наполню стакан
Я вспомню о тебе и я выпью до дна
Извини меня, осень, ты сама уже мертва.

Иногда мне хочется броситься вниз, с обломкав разрушенного здания и красным платком повиснуть на ветвях уродливых деревьев.
Иногда я очень хочу вздохнуть ударной дозой неожиданной зимы посреди лета и забыть то, что периодически неизбежно вспоминается - свое существование.

Мой мир состоит из дыма стлевших друзей,
Из них никто не горел, они истлели от идей,
Горящих внутри, лишь только каждому из них.
Мой мир, ты уничтожил их!

Я непрерывно хочу взламывать свою черепную коробку и жить без этой многокилометровой пустоты внутри каждой клеточки моего организма.
Хочется набрать ванну, полную горячей мокрой воды и провести по рукам, поиграть в крестики-нолики на новом, далеко недетском уровне. Кто первый умрет - тот проиграл. Хоть и выигравший тоже быстро проиграет.

Десять тысяч способов смерти
Вам предоставит страховое агенство,
Я выбираю один лишь способ,
Удовлетворяющий мою особь,
Способ не лишенный измены
Но отклоняющий вскрытые вены,
А также полёты с высотных зданий,
И на мыльной верёвке удушливых зависаний.

оргазм в студию

 . .. ... .... .....оргазм в студию.... .... ... .. .

Три квадратных метра одиночества, чтобы помастурбировать на работе. 
Под столом белесая, экологически чистая корка.
Иногда ты видишь взгляды на стене и тебе становится страшно.
Вдруг они что-то знают?

Уже отваливаются руки и давно нет никаких ощущений.
Делай это, детка, пока ты не умрешь в кафельном царстве общественных унитазов.
Мы живем по привычке. Даже трахаемся по привычке.
Охуеваем только на нерастраченных за жизнь жалких остатках энтузиазма.

Давай мы умрем, пока не поздно?
Пока это болезненно-милое сумасшествие не покинуло нас.
Пока я могу удивляться хотя бы себе.
Пока я могу совершать безумные поступки.

Давай убьем себя, я тебя прошу... пока я не успела привыкнуть.

Я хочу больше секса. На крышах заброшенных больниц и дурок в этой, разбитой на осколки непрожитой жизни, тишине.
Я хочу дрочить за рулем на скорости 120 км/ч.
И выйти на встречку на пике ощущений.
И феерически умереть во время оргазма.

Чтобы на встречной машине была кафельная плитка.
Тогда мои мозги очень красиво расплывутся по белым сломанным квадратикам.
В свете луны, это, должно быть, будет красиво.
Лучше уж романтическая жестокость, чем маразматическая старческая постель.

Давай убьем себя, я тебя прошу... руку ниже... да... Оргазм в студию.!.

Я проснулась от щемящего в голове ужаса.
На моих ресницах был запекшийся ужас, от ужаса комом в глотке першило горло, ужас запутался в прядях моих волос, он лег на поверхность моей кожи, я выдыхала прочь из легких это-сильное-чувство, которое ни с чем не сравнить - не просто страх - ужас.
В мыслях по дороге домой был ужас, я практически задыхалась от ужаса витавшего в воздухе - я не привыкла им дышать. Стекла моих очков запотевали от ужаса, которых на них оседал, будучи взвешенным в вокруг-меня-пространстве.
Так и длится этот день, как он и начался в чистейшем-фильтрованном-ужасе.

Я поднималась по своему подъезду, к своей квартире. В общем-то вполне обычный вечер, обычный тупеж с друзьями, обычные разговоры, не содержащие обсолютно никакой важной для дальнейшей жизни информации. Все было обычным и я возвращалась домой, ступенька за ступенькой. И тут, из-за угла выскочил почтовый ящик. "Писем нет" подумала я и решила пройти дальше. Шаг на ступеньку вперед. И тут же назад. Снова вперед и опять же назад. "А если есть?". Заглянуть в дырочки ящика в полумраке подъездного освещения не составляло труда, но определить пустоту или наполненность сосуда для прессы, писем и прочей почты составляет труд неописуемый, ибо полумрак сгущался все сильнее. Что-то показалось в полости железной прямоугольной коробки и полезло прямо на меня, в мой глаз. Я отшатнулась и подумала, что это явно, совсем точно не к добру и хорошего ничего сулить моему телу явно не может. Оно потянулось к моему глазу, я целиком сосредоточилась на ощущениях, не в силах отшатнуться и пойти дальше до своей квартиры. Что-то как будто наполнило меня. Я снова родилась, или опять умерла? Так холодно, или это горячий ветер? Обжигает с одинаковой силой так, что не поймешь, что тебя окружает - холод или жара. Все так же темно. Снова шаг вперед. Нерешительный такой шаг, по-детски наивный даже. И еще один, по ступенькам, вверх. Я начала задыхаться, я убегала, но это не ощущалось так стремительно. Я поднялась на самый верхний этаж уже задыхаясь, не помня себя от недостатка кислорода в моих убитых легких... И тут, уже не из-за угла, а прямо передо мной, как из тумана материализовался чердак. Такой манящий, такой незакрытый. А там карниз крыши... И не надо будет убегать. Шаг назад, спотыкаюсь. Я все еще перед ящиком, но почему-то задыхаюсь, как будто пробежала туда-обратно этажей пятнадцать. Открываю глаза - передо мной стена и открытая дверь. Я звоню головой в звонок своей квартиры... Что это - трип или бред?..