Я увидела её случайно. Я просто открыла дверь. Когда я открывала её, на меня вылетел поток чего-то необъяснимого и удивительного. Она выкрикнула какой-то странный набор звуков, вероятно, это было чьё-то имя, а дальше в приказном тоне потребовала закрыть «эту чёртову дверь». Она как-то запнулась на полуслове, слегка повернула голову, словно прислушиваясь, и спросила: «ты хочешь крылья?». В голосе послышался намек на насмешку.
Простой, в сущности, вопрос, правда, несколько необычный, дико ошарашил. Этот вопрос был убийственен, он сражал на повал, бичевал розгами со стеклом, он был похож на бомбу замедленного действия…
На такую бомбу, когда не знаешь, что с ней делать, как остановить. И это так затягивает, что не можешь оторваться, посмотреть на что-то другое, хоть как-то отвлечься, даже почесать руку.
Это убивает, это такая адская мука, ты не знаешь, что ответить, и всё кажется таким сложным, хотя, на самом деле, всё куда как просто.
Я так и стояла, остолбенев. Затем медленно, очень медленно мои губы разжались, и как будто сам по себе, послышался горячий шёпот: «ХОЧУ!».
И всё разрешилось само собой…
Она расправила свои чёрные, как ночь, крылья, копна длинных волос взметнулась. Маленькое пёрышко скатилось вниз по воздуху, она подняла его, и повернулась ко мне. На её устах играла дивная улыбка. Я чуть не захлебнулась воздухом от удивления, – это была я…
 

Вперед. Назад. Влево. Вправо. Машина работала устойчиво и стабильно. Каждое ее действие можно было предугадать с точностью до милисекунд. Она двигалась размеренно, ровно и плавно, описывая круги по косой. Но вдруг что-то дало сбой. Вдруг она закрутилась, завертелась, полопались все струны, нити напряжения сгорели до тла в считанные секунды, хотя были рассчитаны еще на пару десятков лет размеренной работы. Закрадывалось сомнение, что этот сбой тоже был запланирован. Потому что машина постоянно чинила себя, заменивая прохудившиеся детали на новые, которые тоже появлялись неизвестным способом.
Никто не знал, откуда появилась эта машина, зачем она нужна и для чего она создана. И им оставалось только гадать о ее предназначении. Люди всегда следили за ней, ожидая чего-то. Движения ее приводили людей в себя. Многие приходили к ней, чтобы успокоиться. Так и эта женщина пришла на пустырь к машине помедитировать и созерцать ее красивые, плавные движения, знакомые с детства до боли. Но механизм дал сбой. Женщина следила за смертельной пляской механизма с удивлением. А когда агония машины все-таки закончилась, из обломков металлических частей послышался детский плач. Механизм машины все это время синтезировал человеческий организм. Ребенка.
 

Эту музыку трясло и колотило. Ей хотелось вырваться на свободу и завопить что есть сил. Но она не могла сделать этого просто так. Нужен был повод, толчок для нового движения. А пока она покрывалась мелкой дрожью и неистово температурила. Музыка никак не могла оторваться от земли и взмыть в облака, прогреметь во всю свою мощь. А хотелось.
Музыкант сидел и пытался наигрывать какую-то мелодию. Она была явно вымученной и никак не хотела цеплялять за живое. Во всем его творчестве не хватало надрыва. А ему хотелось какого-то кровавого месива, мяса. Потолок в его комнатушке-студии надломился и в трещину повалились обломки бетона, тараканы, копоть, старые тряпки, полилась грязная ржавая вода. Он закричал от испуга. Его инструменты от обломков завопили свою последнюю песнь в предсмертной агонии. Вокруг музыканта царил хаос.
Аппаратура стояла на запись. Многочиленные микрофоны схватывали каждый звук. Музыкальная турбулентность. Музыка вырвалась на свободу.
 

Она несла свои воды далеко от того места, где начиналась. Ничто не вечно под этим фиолетовым небом. И рыбы, что ловили слонов в воде на мели, тоже начали сомневаться в бесконечности ресурсов любимой зеленой реки. Реки — кормилицы их народа. Готовился новый ежегодный праздник и леопарды собирали свежую бруснику с самых сочных плантаций елок для приготовления лучшего сидра в долине Случайностей. А морские котики разводили костры в горах, чтобы повысить урожаи пледов. Пледы весьма высоко ценились в то время голода и являлись деликатесом. Везде суетились комары, подначивая на очередную драку всех прохожих.
Зеленой реке было все равно до них. Она всегда смеялась над этими глупыми животными. И никогда не стремилась понять обиталетелей долины Случайностей. Ведь там, где заканчивался сон, она становилась синей и бездонной, как пустота. В ней плавали пестрые рыбки и слоны ходили на водопой. 

Она была обычной девушкой лет двадцати пяти. Симпотичная на лицо, не красавица конечно, но и не уродка. Она никогда не лезла на рожон, всегда была спокойна и немного депрессивно настроена. Ее никогда не покидало ощущение ненужости. Она слушала музыку таких музыкальных команд как Lemobgrass, Smith 2 Minghty и самые минорные треки Boards of Canada. Жизнь ее протекала во всех оттенках серого: от светлого до темного, почти черного. Обычные, свинцово-серые будни с такими же выходными. Обычный маршрут буднего дня. Дом — работа — институт — дом. Если бы она не пришла на работу, то никто бы не удивлся. Ее никто никогда не замечал. Незаменимых работников нет. Институту она была нужна только за счет оплаты. Да и сама она не понимала, зачем ей нужно это второе высшее. Может, просто убить время? Сделать так, чтобы свободных минуток стало гораздо меньше или вообще не оставалось. Чтобы было хоть какое-то ощущение заполненности. Чтобы не думать о том, что делать нечего. Дома ее не ждала даже кошка, она как-то не решалась заводить домашнее животное, мотивируя это тем, что у нее нет времени чтобы нормально ухаживать за кем-то кроме себя самой (чем она тоже не очень-то справлялась, толком не для кого это было делать). По выходным она иногда приезжала к своему молоддому человеку, с которым просто спала. Физические потребности что у одной. что у друого. Незаменимых людей нет в любом деле, в таком тем более.
Утром она вышла на улицу, под противно моросящим дождиком в эту слякотную осень было не очень приятно ходить двадцать минут до метро. Многие люди ездили на верхнем общественном транспорте, мало ведь кому хочется промокнуть до нитки. Но она шла. Довольно быстро шла до своей станции подземки. На пути встречались лужи, она перепрыгивала или обходила их, вымокая под дождем все больше. Еще десять минут и она в душном вестибюле. Просто надо перетерпеть и наслаждаться серым плачущим небом над головой. В такую погоду нельзя краситься, потому что косметика размажется в считанные минуты. Небо умывало ее своими слезами. Она платила за это своей влагой слезных желез. Под дождем так хорошо плакать. Никто не увидит, кроме равнодушного неба. А ему и так все равно. Красные глаза? Ну и пусть, не выспалась может. Хотя никому нет дела до цвета ее белков и мелкой красной сеточки воспалившихся каппиляр на вечно заплаканных глазах. Неслышный крик. Она всю жизнь кричала от своей ненужности. Только безмолвно, для себя и про себя. Старалась подстроиться под общество, быть полезной. Жить, а не существовать, в конце концов. Многолетнее усердие не дало никаких результатов. Никому не нужна. Уже около входа в метро. Ее прибило одной дверью, а потом и второй. Просьба на входном стикере: придерживайте двери. Перед ней никто не придержал. Ее вдавливало в мталлические косяки и отбивало руки о ручки. Все ногти сломаны об эти двери. Они никогда не подстригала их, они сами обламывались почти каждое утро на входе в метро. Ее любимое и ненавистное метро. Одна из конечных станций на севере города. Ей ехать всю ветку, насквозь. Ступенька, вторая, третья и далее. Все на автомате. Автопилот сам доведет до нужного места. Маршрут давно выучен. Мокрая, с волос капают капельки. Она утерает их, когда они ползут по лицу, но руки такие же мокрые и влага просто размазывается между ладоней и кожей щек. Обходя колонны, ее сшибают люди. Но им все равно. Неудачно пытаясь обогнуть группу куда-то вечно спешащих, таких же как вчера людей, она врезается в колонну. Из носа пошла кровь. Такая же мокрая как ее слезы и капли дождя на лице и волосах. Она продолжает равномерно размазивать эту жуткую смесь по лицу, не замечая боли. Все еще никто не обращает внимания. Наконец-то добралась до середины платформы. А казалось, что прошла целая вечность. Внутри, как всегда клокочет пустота, она продолжает кричать. Ее крик не замирает ни на секунду. Но он все так же безмолвен. Она стоит в самом конце некоей очереди на поезд, проще говоря, в конце толпы. Подъезжает поед. Отрытые через несколько мгновений двери, выпускают из себя толпу людей, чтобы поглотить еще больше человеческой биомассы внутрь себя. Она пытается зайти последней, но ее старательно выпихивают. "Ты тут не нужна, езжай на следующем!", говорят ей уже забравшиеся внутрь пассажиры. Рывок. Она все равно старается. Еще рывок, потом ответный толчок в плечо. Двери закрываются. Ногу защемило, никто не нажмет стоп-кран. Еще тащит по платформе, ею сшибает вновь собравшуюся на кромке платформы толпу, она выполняет функцию ножа в устройстве блендера. В жизни все гораздо страшнее. Поезд набирает скорость. Люди и не думают расходится. Они же ничего не знают. Они ничего не видят в своем утреннем полусне. Ее лицо уже разбито. обе руки сломаны в трех местах. От боли она уже кричит по-настроящему, в голос. Так, как не делала никогда в своей жизни. И осознает, в полутумане, что именно это ей было нужно всю жизнь. Ей нужно было выкрачатся, спустить все гнилое, накопленное за не такую долгую жизнь, нужно было просто выкрачаться. Она понимает это и кричит уже с подобием улыбки на разбитых губах. Стена.
После столкновения со стеной, ее уже нет. Никому не нужна. 

Меня нигде нет. Я стераюсь из пямяти людей. Время остановилось. Тишина. Время стерает меня из пямяти, как ластиком: мягко и неумолимо, не нарушая тишины. Я забываюсь и забываю сама в этой вязкой тишине. Тихо. Нет образов. Нет отражений. Нет мыслей. Даже сигаретный дым стерается. Есть только одно кроме пустоты и в нем спасение. Только надо разорвать тишину и зажечь свет. Нет света. Нет звуков. Нет смысла. Тишина.

Обещания я даю редко, поэтому их и исполняю. То есть количество данных и выполненных обещаний совпадает, потому, что оно невелико. Соотношение качество-количество в данном случае. А вообще все эти слова звучат как брюзжание старухи, которая походит на мешок с гвоздями, из которого ржавчина сыпется. Типа "вот я такая умная, что пиздец, могу какую угодно хуйню куда угодно приплести, слушай меня и смотри, как я поступаю. Потому что поступаю я правильно, потому что думаю правильно. А думаю, значит - существую".
"Умные мысли закончились. Сожру-ка огурец", - подумала я, но огурец оказался говном и я была уверена в этом на 100%. Видимо, он подпортился, его пришлось почистить. Но и это не помогло, потому что на вкус говно. Следовательно, огурец - говно.
Все это похоже на совершенно апокалиптический бред, изящно граничащий с маразмом. И если вы так думаете, то не удивляйтесь, я соглашусь. Ноль морали, ноль открытий.

Я нахожусь в состоянии эмоциональной неустойчивости, раздражительности и взрывоопасна. При этом на плечи валится невероятная усталость титанического характера. Я даже недописываю некоторые слова до логического их конца. Плюс сроки. Скоро сессия, у меня, как и у многих, ничего нет. И меня это несколько обескураживает, огорчает и заставляет злиться. Иногда злиться. По пустякам и по делу, но как-то очень уж яро. Порой даже слишком.
Так что берем руки в ноги и верняком ползем по пути спасения. Надо просто набрать скорость, а там точняк все получится.

На утренней дороге в столицу нашей родины мне попалась парочка. Сначала этого не было видно. Просто на сидение рядом подсел мальчик и девочка. Такие, немного "неформальные". Но что-то было в их жестах. Неуловимое, что выдавало их сплоченность, заметную далеко не с первого взгляда. Они не разговаривали и даже не смотрели дру на друга. Он слушал музыку в плеере, а она читала книжку. Я даже поспорила сама с собой вместе они или это просто случайность и мое воображение сыграло со мной шутку. Но приближаясь к своей станции они сидели уже совсем рядом и хихикая переговаривались, я заметила на их пальцах я заметила одинаковые блестяшки — обручальные кольца. Фу, как это мило.

Я написала стихотворение. Спустя три года молчания. До этого я писала только на спор с собой, что я могу. А теперь вдохновение меня накрыло своим пледом. Приятной такой волной. Шторм творчества. Не мучительного, а лёгкого, перьевого и крылатого. Я рисую каких-то гламурно-аморфных баб, которые мне вообще ни разу не свойственны. Что-то прёт из меня. Не моё, но бесконечно нежное. Что-то... во мне от него. 
Царапаем своими крыльями небеса. Не перепутали бы браконьеры с птицами. И не стоит залетать далеко. Особенно, в охотничьи зоны. Не стоит садиться на землю, собаки сгрызут и потащат к своим хозяевам крылатый трофей. Будем жить в небе, совьём гнездо на горе и будем просыпаться от крика рождающегося солнца. Будем провожать его сползающий за кромку горизонта силуэт и плакать о нём каждый день. И наблюдать его рождение каждые утра.
Летать не как люди. Летать вверх.

Жизнь не в полоску, жизнь в горошек, такой крупный. Жёлтое платье в чёрный крупный горошек. Как было у меня в детстве. Короткое жёлтое платье в чёрный горох с чёрными лосинами до колен. У меня и мамы из одинаковой ткани. Мама моя всегда была молодец и сейчас она даже лучше. Хорошие люди всегда с каждым годом всё лучше. Она шила мне много платьев, потому что ткань ещё можно было достать, а вот платье купить было сложнее. Профессиональная сапожница-швея и просто мастер на все руки. Моя мамочка.
Ставим точки над «Ё» и закрепляем кавычки в буфер обмена. Код не срабатывает. Код зачем-то очищает окно.
Почему-то дрожат руки и мысли какие-то невероятно циничные. Я жду принца на белом коне. Скоро он приедет, через полчасика. Конечно, он не цареви-королевич и не мужчина моей мечты, но мне пока хватит. По поводу него в моей жизни образовались два пророка. Юля, которая вещала про мальчика с машиной и правами, а не как были до этого — с машиной и без прав. Мне на это знаете ли, как-то насрать. Не так уж и важно. И Настя, которая говорила, что это обязательно и непременно будет Виталик. Это Виталик, но только совсем не тот, которого мне пророчили. Ни капельки не похож. В общем, предсказания сбываются потому, что я не хотела, чтобы мне было скучно. И стало понятно, что надо приглядываться к подаркам, которые мне преподносит судьба. Я читала чужие слова с кучей лишних и никому не нужных тегов, о каких-то мужчинах, смотрела чужие фотографии с чужими лицами. Это не было незабываемым зрелищем. Это было всего лишь покушением на жизнь скуки. Она как-то тоже живёт. Почти автономно. Да, у меня есть дела и я себя постоянно чем-то нагружаю. Как-то сожительствую со скукой. Но она (скука) мне попалась в глаз соринкой и я ничерта не вижу. Она попала в кровь и теперь я заражена. Теперь я спасаюсь бегством с принцем на белом коне.

P.S. очень мало букв «Ё»

Сидеть, реветь, в метро на зло рвать и стонать. По листочку с берестовой розы. Берестовые лепестки непослушные, плохо срываются, не укладываются в руки.
Любит.
Отношения, не изчезающие, а переходящие на новый уровень. И не так уж это плохо, как кажется на первый взгляд. Но не так уж и хорошо, как кажется на второй. Я все еще не могу вспомнить, что такое свобода. Как и свое имя. Теперь я Чертова Гламурная Кукла, прошу любить и жаловать. Только аккуратно, я фарфоровая.
Не любит.
Я кидаю лепески в пакет. Ломаю стебель и срываю листья. Слезы все еще катятся вниз, по до боли знакомым дорожкам. На меня косятся. В метро падаю на женщину рядом. Еще есть открытки и много всякой дребедени, которая причиняет боль своим мелочным существованием: всякие зубные щетки, тапочки, и типа прочего бритвенного станка...
Любит.
Отрешение, сердце стонет и просится наружу, я слышу его без помощи стетоскопа в своей голове. Ноги подгибаются, тело шатает, я не кормила его пять дней. Мне противен запах еды. Я ужасно исхудала, и из тела в некоторых местах больно торчат обломки костей. Как я держусь все это время на одном чая-кофе и сигаретах уму не постижимо. Иногда падаю. Все-таки сильно шатает. Не могу долго стоять. Не больше пяти минут.
Не любит.
Я устала быть сильной, я устала быть матерью Терезой. Помогая другим, себе ничего не остается. У меня нет сил плакать. Слезы пока не кончились, но глаза устали. Я пытаюсь держаться, но держалка сломалась. У меня 26 сентября день рождения, купите мне держалку в любом хозяйственном магазине. Я пытаюсь держаться на ногах и морально. Пока выходит только с переменным успехом.
Любит.
Странно, я не ожидала, но лепестки кончились именно на этом слове...

Опять мне плохо. Опять я подменяю свое настроение музыкой. И в который раз это команда Lemongrass. История наглым образом берет и повторяется. А я в который раз говорю, что мне не больно. Черт возьми, я актриса и я живу тем, что сама себе скажу.
Есть вещи символичные и двусмысленные.
Косание легких комариных крылышек о нежную кожу. Щекотно и интересно, как в предверии любви. Потом укус и ты заражен, любовь в тебе, еще позже она уже зудит и чешется, становится надоедливой. Ты расчесываешь ранку до крови и она становится язвой, кровоточит и мешает думать, но позже останется только миллипиздрический шрамик, который заметен только под микроскопом и мне уже не больно.
По-настоящему прекрасен только тот самый момент романтики, когда вы косаетесь друг друга и нет... Украдкой, улыбаясь собственной смелости. А потом, в болоте бытовухи наши комариные крылышки сменяются на скалки и сковородки. Без тени застенчивости мы бьем друг друга не таясь и с размаху, чтоб наверняка. Когда кровоточащие раны от измен уже законсервированы на зиму вместе с огурцами, у тебя есть небольшая передышка. Стоит посадить на лето в саду маки, чтобы усыпить прошлое. И сказать, что мне не больно.
Позже ты взглянешь в зеркало и сравнишь его со своей сторой фотографией. Ты увидишь монстра в зеркале и подумаешь о убийстве, потому, что это уже невозможно терпеть. Потому, что уже слишком мало роз и слишком много говна вокруг, чтобы продолжать наслаждаться этой веревкой, которой вы связаны. Теперь она жмет руки и больно давит на шею, почти душит. Надо убить его/ее. И мне уже не будет больно.
Нет, не надо было превращаться в монстра. Нельзя было поддаваться на провокацию огурцов. Сразу сажайте маки, как только почувствуешь комариные крылышки. Учитесь прощать. И не будет больно.
наверное.

Невероятное рядом. Просто чудо, которого не ждешь. Никогда не думала, что так бывает. И что ты способен ради меня на такие подвиги. Не знаю, как реагировать, верить в чудо - так по-детски, но очень хочется. Пусть на этот раз мои предсказания не сбываются. Меня просили не обижать тебя близкие мне люди, которые всего за несколько часов совершенно потрясающим образом очаровались тобой.
Сильные переживания, глубокие и не достижимые с поверхности жизни вылились чем-то более прекрасным, чего стоило бы ждать. А ждать следовало только взмаха ножа, с блеском стальным по веревке, что связывает нас. Ты круто поменял концепцию и все обосрались от неожиданности*на этом месте можно представить смайлик*. Те люди, которые почти ненавидели тебя из-за меня. Из-за того, что я молчала не в силах признаться. Ничто за всю мою жизнь мне не давалось труднее, чем это самое признание. Потому, что это было хуже, чем измена. А я, глупая, недооценивала тебя. Примем это к сведению и намотаем на ус лобстеру, которого съедим на наши семсот тридцать дней/семнадцать тысяч пятьсот двадцать часов/пятнадцать миллионов семьсот шестесят восемь вдохов вместе.
Если бы не цифровые накопители, во мне бы поселились километры пленки отснятых ярких мгновений, миллиарды звуков на магнитных лентах и тонны бумаги, исписанных ощущениями и эмоциями, не считая пары самосвалов с перфокартами ссор. Нет, мы не набираем за это время жалкого терабайта, но гигабайт сто, думаю, уже набрали. Пожалуй, стоит все собрать в одну папку и нажать "свойства", пусть машина считает - мы будем наслаждаться и собирать мгновения, упиваясь друг другом с новой силой.

Сегодня, возврящаясь домой, я не помнила дороги. Вроде бы столько времени езжу по этому маршруту, а тут - жаме вю.
Жаме вю - это явление, прямо противоположное дежа вю. То есть, когда ты видишь своих знакомых, находишься в доме/месте, где ты уже был, но не узнаешь ни людей, ни места. Весьма неприятное проишествие.
Сегодня, возвращаясь домой, я как будто ехала в первый раз к кому-нибудь-куда-нибудь-неважно-куда. Я говорила фразу в маршрутке, как всегда, но внутренняя мандражка прямо-таки вопила о том, что я еду ВАЩЕНИРАЗУНЕТУДА!!! Это было странное, смешанное чувство. Даже, когда я поднималась по лестнице на свой этаж все казалось немного другим...

Ты видишь. Ты слышишь. Ты чувствуешь.
А представь, на секунду, что ничего этого нет.
Это совсем не тишина, не темнота... Это просто нигде и ничто. Всепоглощающее.

Если тебе это удалось, поздравляю: ты умер.

Осень прячет в туман свои серые дни
Как дым дешёвых сигарет, я прячу мысли свои
Мои чувства уходят вместе с осенью в путь
Оставляя мне на память только слёзы и грусть
Осень, ты уйдёшь, как уходит туман
Из початой бутылки я наполню стакан
Я вспомню о тебе и я выпью до дна
Извини меня, осень, ты сама уже мертва.

Иногда мне хочется броситься вниз, с обломкав разрушенного здания и красным платком повиснуть на ветвях уродливых деревьев.
Иногда я очень хочу вздохнуть ударной дозой неожиданной зимы посреди лета и забыть то, что периодически неизбежно вспоминается - свое существование.

Мой мир состоит из дыма стлевших друзей,
Из них никто не горел, они истлели от идей,
Горящих внутри, лишь только каждому из них.
Мой мир, ты уничтожил их!

Я непрерывно хочу взламывать свою черепную коробку и жить без этой многокилометровой пустоты внутри каждой клеточки моего организма.
Хочется набрать ванну, полную горячей мокрой воды и провести по рукам, поиграть в крестики-нолики на новом, далеко недетском уровне. Кто первый умрет - тот проиграл. Хоть и выигравший тоже быстро проиграет.

Десять тысяч способов смерти
Вам предоставит страховое агенство,
Я выбираю один лишь способ,
Удовлетворяющий мою особь,
Способ не лишенный измены
Но отклоняющий вскрытые вены,
А также полёты с высотных зданий,
И на мыльной верёвке удушливых зависаний.