*Error 404. Page not found

So cold

2009-11-23T22:35:22Z

холодная, холодная

elph_aisgil @ 2009-11-21T19:59:00

2009-11-21T16:59:06Z

Она и Кот. Продолжение саги.

elph_aisgil @ 2009-11-20T18:50:00

2009-11-20T15:50:17Z

Нашла картинку на злобу дня)

INGUZ

2009-11-20T15:04:27Z

Желтое поле колосьев, самое начало мартобря. Листики на деревьях потихоньку начинают краснеть, чтобы потом неспешно спланировать вниз к еще густой траве. Солнышко жарит, но не так сильно, как прежде, скоро будет холодно и на небе появится сияние. Мы идем по проселочной дороге в город. Дорога старая, разбитая, вся в трещинах и заплатах. Ее давно не ремонтировали, а быть может, и никогда вовсе. Она всю мою жизнь такой была. Мы не замечаем красоты вокруг, просто смеемся и говорим о пустяках. Мы — это я и Лагуз.
— Ты видел слоны вчера летели на запад?
— Вчера? Врешь, еще же рано!
— Ингуз, да спроси у кого угодно!— смеется мой друг.
— Но еще тепло, — буркнул я.
Мы с детства дружили, да и как не дружить, если мы в соседних домах живем. Сначала наши матери завели знакомство, когда построили свои дома рядом, а потом, когда у них появились мы, они брали нас вместе с собой и гуляли. Такая дружба, братская и действительно с пеленок. Конечно мы ссорились, Лагуз всегда немножко задирался, но мы быстро сходились опять, не вспоминая уже о былых разборках.
— А ты видел пару дней назад протапы с ярмарки приезжали?
— А то, и истории слушал!— ну ничем не удивить его.
— Правда? Расскажи хоть одну!
— А ты где был? Почему не слушал, раз знаешь, что они приезжали?
— Мне не очень интересно. Просто не знаю, о чем тебя спросить.
— Опять ты отнекиваешься, я же вижу, что хочешь послу…— он споткнулся и уткнулся носом в траву,—…шать!
— Ну ты даешь, растяпа!— я смеюсь ему прямо в глаза. Он недовольно бубнит в ответ что-то нечленораздельное,— хочешь, вернемся?
— Вот еще!
Повисло молчание. Он насупленно шагал позади меня и не хотел показываться на глаза. Еще бы, он-то всегда пытается производить впечатление самого ловкого и сильного во всей нашей истории. Но я-то знаю его, как облупленного. Совсем не такой, хоть и стремится к своему идеалу.
Пейзаж не менялся совершенно. Разве что где-то на дороге трещин было побольше да деревья краснее. А так все тоже поле слева и деревья справа. Когда мы пойдем назад, все будет наоборот, но при этом по сути ничего не изменится.
Я разглядывал небо и вслушивался в шаги Лагуза, который плелся следом, но уже пободрее. Видимо, его разочарование от собственного поступка поутихло. Небо царственно мерцало, но в одном месте мерцания почему-то не было.
— Лагуз, смотри, в том месте мерцания нет!
— Действительно, — шмыгнул он носом, удивленно таращась на матовый фрагмент неба.
— Будто оторвали кусочек. Как от одеяла…
Матовый лоскут стремительно мрачнел в красках и плыл в очертаниях. Мы остановились и неотрывно пялились в эту дыру. Становилось не по себе. По спине пару-тройку раз пробежались мурашки и выступила испарина на лбу. Испуг нарастал все сильнее, но я пытался держать себя в руках. Ведь гораздо интереснее то, что может сейчас произойти. А что могло произойти, мы и не догадывались. Из уже почти черной дыры слишком быстро летело что-то оранжевое и казалось, что прямо на нас. Резко стало очень жарко. Время непозволительно растянулось, объект приближался, а мы завороженно смотрели на него. Через каких-то две секунды мы опомнились и побежали сломя голову. Я все так же впереди, а Лагуз сзади. Мы не особенно понимали что происходит, зачем и куда мы бежим.
Я резко становился, вспомнив, что однажды говорил Отилия. Нельзя бежать. Когда на тебя летит что-то с неба надо стоять до последнего, потому что траекторию полета любого объекта нельзя заранее предугадать. Лагуз с разбегу врезался в меня. И тут нас накрыло.

Я очнулся весь в земле. Рядом раздался стон. Я повернул голову в направлении звука и увидел друга. Лагуз оказался завален еще больше, но уже вполне успешно начинал выбираться на поверхность. Я незамедлительно последовал его примеру. Все тело ныло от многочисленных ушибов, одежда перепачкана и порвана настолько, что с трудом угадывается ее первоначальный цвет и фасон, в волосах безнадежно застряли комья земли. Было уже не так светло, но прекрасно ощущался жар от Падучего Камня в лунке земли, которая начиналась в пятидесяти метрах от нас. Вокруг поваленные и опаленые жаром деревья, все поле в брызгах земли.
Лагуз уже совсем пришел в себя и яростно отряхивал одежду от земли. Получалось у него плохо, она слишком грязная.
— Что это было, Ингуз?— он подошел ко мне и заглянул в глаза, перестав на какое-то время отряхиваться.
— Я не знаю. Смутно припоминаю, что произошло.
— Да-да… лоскуток матового неба, мы еще смотрели на него долго,— Лагуз трясет головой, отряхивая волосы.
— Потом он почернел и, окрасившись в рыжее, помчался на нас.
— И мы побежали.
— Ты тогда остановился. Почему ты остановился?— спрашивает.
— Посмотри вперед и узнаешь.
— Ничего себе! А я бы, наверное, и не смог остановиться,— смотрит на лунку и деревья, беспрерывно отряхиваясь,— меня такой страх охватил, что я не понимал, что делаю! Ты ж меня…— он резко обернулся, его глаза округлились от ужаса.
— Спас,— обреченно вздохнул я.
— Надо возвращаться.
— Согласен.
Мы шли молча. Не хотелось говорить. Мы оба знали, что спасти человека — плохо. Но не знали почему. Никто никого никогда не спасал, таков порядок. Но мне почему-то спасение Лагуза не казалось таким уж страшным поступком. Ведь я спас друга, своего названного брата — одного из самых близких мне людей. И я был рад, что не потерял этого человека, что он жив и идет рядом со мной. Но с другой стороны я знал, что так нельзя было поступать, пусть даже это случайность. Этот закон все жители нашей планеты впитали с молоком матери, но о причине этого табу не знал никто. Или просто не хотели говорить. Ну почему же это плохо? Я думал об этом и не находил ответов. Надо первым делом сходить к Отилии, мне нужен его совет. Надеюсь, он даст мне ответ на мой вопрос.
— Ингуз?
— Да?
— Ничего, я так…

У Отилии знатный двухэтажный дом, красный, оттенка планирующих листьев. Красный — самый почетный цвет. Его носят только почтенные люди, старейшины. Дом самый большой и самый красивый в поселении. Отилия не хотел туда переезжать после избрания. Говорил, что ему нравится дом, что он сам некогда построил. Но таков порядок, что старейшины со своими семьями должны жить в этом доме.
Я никогда раньше не был внутри. Поэтому и стоял с полдюжины минут, переминаясь с ноги на ногу, в ожидании, любуясь фасадом. Чего я ждал, не известно даже мне самому. Но, как ни странно, я дождался. Из распахнутого окна на втором этаже выпала рыжая ткань. Я счел это добрым знаком и, подобрав ее, направился в дом старейшины.
Дом внизу практически не обставлен: пустота, в лучах света тают снопы пылинок. Пыль, похоже, была единственной мебелью во всем доме. Здесь было странно тихо, настолько, что слышишь стук чужого сердца лучше собственного дыхания. Я старался идти как можно тише и смотрел только под ноги, чтобы не нарушать эту царственную тишину и упрямо шел на звук. Когда я поднялся наверх, то был очень удивлен. Первый этаж явно не был жилым, ну а второй был хорошо обставлен, в нем чувствовалось многолетнее присутствие человека. Я встал и начал осматриваться. Здесь было уже не так светло, как внизу, но тишина перестала быть такой вязкой — я перестал слышать свое дыхание и стук чужого сердца, на который я шел.
— Отдай ткань, мальчик, а то совсем замусолишь,— голос шел, определенно, справа. Я повернулся и посмотрел в глаза Отилии.
— Она выпала из вашего окна,— сказал я, протягивая тряпицу.
— Но ты же не за этим пришел, так?
— Да.
— Может расскажешь, зачем тебе я понадобился? Или мне пытки устроить, чтобы ты озвучил суть проблемы?— Отилия улыбается ртом, но глаза сохраняют то же самое выражение.
— Да. Я… спас человека.
— Вот как? И кто это был?— старейшина заметно оживился.
— Это был мой друг, Лагуз. Самый близкий мне человек после матери. Почему же это плохо?
— Как тебя зовут, мой мальчик?
— Ингуз.
— Садись, Ингуз, рядом. И Расскажи мне все, что приключилось.
Рассказывал я недолго, очень, даже слишком, эмоционально, периодически срываясь в крик. Выражение лица Отилии по ходу моего рассказа несколько раз менялось, но глаза были все так же бесстрастны. Тело не двигалось вовсе, только мимика. Создавалось впечатление, что лицо живет своей отдельной жизнью, а глаза уже давно умерли.
— Понимаешь, спасти человека, не важно какого — это не плохо.
— Но почему тогда все говорят, что это плохо? Почему нас приучают к этому с пеленок, толком не объясняя почему???
— Потому, что спасти человека страшно. И не перебивай. Я тебя выслушал, теперь ты слушай меня.
— Хорошо,— киваю.
— Понимаешь, если ты спас человека, то ты умрешь его смертью. Неизвестно когда это произойдет, видимо, когда придет твое время. Но ты обязательно умрешь от Падучего Камня. Так уж заведено. Теперь ты знаешь, как ты умрешь. Это тяжкое знание. Многие люди из тех, кто спасал кого-либо, даже случайно, как ты, сходили с ума. Они шарахались от лесов или рек. Ну, в зависимости от того, где они спасли кого-то. Всех детей учат тому, что спасать других плохо, потому что не желают своим детям безумия. А теперь ступай, мне нужно отдохнуть. Ты уже большой мальчик, тебе уже семью заводить можно, живи своей жизнью. Падучие Камни не так часто летаю на землю. А это значит, что ты проживешь долгую жизнь.
— Расскажите мне про Падучие Камни,— я захотел знать больше о своей смерти, раз уж узнал что-то.
— Нет-нет. Я устал, оставь меня.

После того случая Лагуз стал от меня шарахаться. Это приключение не получило широкой огласки, об этом знали только мы с Лагузом. Такая домашняя тайна. Но Лагуз даже не заинтересовался тем, что мне сказал Отилия. Он не хотел со мной общаться вообще. Наши матери по-прежнему виделись, они не понимали, почему мы сторонимся друг друга. Да и все окружающие видели, что между нами вдруг стали натянутые тонкой синей нитью отношения, но вдаваться в подробности не стремились. Мало ли что там по молодости приключилось? Может, девчонку не поделили какую. Хотя никаких девчонок между нами не пробегало, только Падучие Камни. Представляю, что бы было, если бы все узнали, что случилось. На меня бы все смотрели косо, как будто это заразно. Все считаю, что спасти человека плохо, но кроме старейшин никто не знает, что на самом деле это страшно. Отилия строго наказал никому не рассказывать, а на деле оказалось, что рассказывать некому.
Я остался предоставленный самому себе. Думал, что теперь так и не узнаю, что за истории рассказывали приезжие протапы. Да и не хотел узнавать. Все чаще я ходил в лес к Падучему Камню. Смотрел на него часами, если не было дел, как-то хорошо думалось рядом с ним. Нормальный человек бы не стал этого делать из страха. Но мне уже было все равно. Я понял, что не повзрослел. Я состарился. Прибавился опыт, но не прибавилось мудрости, глупость моя все так же оставалась при мне. Я не думал о том, как мне теперь жить, постепенно отказываясь от подобных мыслей. Мне абсолютно все стало безразлично. Пусть идет, как идет, а там увидим.
Спустя долгие, тягучие, словно патока, дни я все так же стоял на краю лунки и смотрел на этот большой камень, упавший с неба. Я созерцал. Теперь, предоставленный сам себе, я постоянно любовался природой, чего раньше за мной не водилось. Неожиданно, мне пришло в голову, что я слишком много времени провожу у этого камня, вместо того, чтобы действовать. С другой стороны, как я могу действовать? Ведь уже все предопределено. Вот именно! Как же я раньше не понимал этого? Надо спасти еще человека, или трех человек, или пятерых. В этом случае я смогу выбрать себе смерть сам.
Я решительно зашагал обратно в наше поселение. Теперь у меня появилась цель. Я пришел довольно быстро. На окраине занимался пожар. Мне не потребовалось и мгновения, чтобы принять решение. Я принял его гораздо раньше и у меня было достаточно времени обдумать его по дороге в поселение. Когда я подбежал к месту искусственного зарева, то увидел людей, что толпились у горящего дома. Все внимательно смотрели и никто ничего не собирался предпринимать, только ставки делали, сколько дом продержится. Обычное дело. Я и сам раньше так поступал, но теперь все изменилось.
— Кто-то есть внутри?— спрашиваю у первого попавшегося.
— Да, там осталась бедняжка Соулу. Мы скорбим.
Я понесся сквозь толпу напролом к дому. Перед тем, как войти в пламя, я обернулся. Люди удивленно смотрели мне в след. Они не понимали как такое может произойти, чтобы человек добровольно шел кого-то спасать. Так же не принято, это же безумие. Но самый непонимающий взгляд был у Лагуза.
Я вспомнил кто такая Соулу, вбегая в дом. Она была красива и очень нравилась мне. Я пробовал сначала прокричать ее имя, но это не принесло никаких результатов. Тогда я стал метаться по горящим лестницам и комнатам. Я не понимал, что делаю, я перестал чувствовать жар и стал фантастически спокойным. Я нашел ее на втором этаже. Она лежала на полу без сознания. Она была невероятная красивой, и, даже в такой обстановке, я залюбовался ею. Я закашлялся, слишком много гари и дыма. надо действовать быстрее. Я бережно обхватил девушку руками и быстро побежал вниз. Скоро дом рухнет, он уже практически весь объят пламенем. Я выбежал на улицу в гущу событий. Народ резко смолк после моего появления. Я сам стал событием. Все показывали на нас пальцами и шептались. Почему-то у меня возникло ощущение гордости за себя. Я же пошел против устоев, и я не колебался, принимая такое странное решение, а это значит, что я чего-то да стою и знаю, чего хочу.
Соулу закашлялась и показала другие признаки жизни, видимо, свежий воздух пошел ей на пользу.
— Я уже умерла?— голос у нее еще слабый.
— Нет, ты жива,— улыбаюсь.
— Но тогда почему…— фраза закончилась мучительным кашлем.
— Я тебя спас.
— Ты что, сумасшедший?— глаза ее округлились.
— Можешь считать и так. Но мне кажется, что такая красота не должна пропадать в пожарах. Она вообще не должна пропадать.
Я посадил ошеломленную Соулу на лавку рядом с колодцем и пошел домой.

Я рубил дрова сзади дома и думал обо всем, что случилось за последние дни. Время то растягивалось, то сжималось в моих воспоминаниях. Я присел на пенек от нахлынувших переживаний. Эмоции, оказывается, утомляют. Я не знал, что делать дальше. Со мной перестали общаться все. Только Лагуз и Соулу бросали заинтересованные взгляды в мою сторону. Но и они хранили молчание. А я сам уже не знал, зачем я совершил эти поступки. Я не думал обо всех последствиях содеянного. Да, они ходят рядом со мной, они живы и у меня появилась возможность выбрать себе смерть. Но я уже ни в чем не уверен. Я продолжаю жить в нашем поселении, но я словно мертв для окружающих. И только мама обращается ко мне, как к живому. Она видит меня и разговаривает со мной.
— Мам, я что, плохой?
— Нет, мой хороший, просто ты безумен,— она ласково улыбается и гладит меня по голове. Она абсолютно убеждена в том, что я сумасшедший. Но продолжает любить своего единственного сына.
— Мам, я и Лагуза спас,— поднимаю на нее свои глаза,— тогда, в лесу. Но это вышло совершенно случайно, я не хотел тебе рассказывать.
— Ингуз, что же ты за ребенок такой, — глубоко и очень горько вздыхает мать,— тебя спрашивал Отилия. Наведайся к нему.
— Мам, я не хотел тебя огорчать. Я тебя очень люблю, мам.
— И я тебя, ты же знаешь. Ступай, сынок.
— Всегда знал, мам.
Я встал с пенька и направился вниз по улице к дому Отилии. Прохожие не здоровались, но оборачивались и смотрели мне в след, словно я привидение. Они шептались за моей спиной. Я ощущал их взгляды затылком, я чувствовал их неодобрение и сочувствие по моему безумию, кожей. Их слова прилипали ко мне настолько сильно, что мне захотелось срочно окунуться в холодную воду и смыть с себя всю эту дрянь.
В доме Отилии все было по-прежнему: запустелый пыльный первый этаж. Я уже подошел к лестнице, чтобы подняться наверх, но меня смутил скрип половиц.
— Какой ты шумный, Ингуз,— звук голоса долетел до меня откуда-то сбоку. Я повернулся. Отилия стоял в гуще тающей пыли.
— Вы меня звали?
— Ты спас Соулу вчера, вынес ее из горящего дома. Это так?
— Да.
— Знай, что на самом деле многие рады этому. Просто они боятся заразиться твоим безумием. Хотя ты создаешь впечатление более здорового человека, чем многие из наших жителей. Скажи мне, почему ты это сделал?— Отилия чуть прищурился.
— Я решил, что мне уже нечего терять. Но я ошибался. Теперь со мной никто не разговаривает. Только вы и моя мама. Я словно умер, а вы — единственные, кто может вызывать духов.
— Но ты не умер, будь уверен,— он улыбнулся,— и я не умею вызывать духов.
— Мне казалось, что я смогу сам себе выбрать смерть, если спасу кого-то еще. Я не знаю, почему пришел к такому выводу.
— Ты прав, это действительно так и есть. Теперь у тебя есть два варианта смерти.
— Вот как… Вас не смущает, что вы в пыли?— я не знаю, зачем задал этот вопрос.
— Она тает, поэтому не страшно. А вот тебе неплохо было бы окунуться,— лицо его вновь стало бесстрастным,— слишком многое прилипло.
— Я собирался на обратном пути,— я немного удивился, но все же он старейшина. Многое видит и немало знает.
— Ступай, скоро все изменится. Во всяком случае, я надеюсь на это. И запомни, что любая жизнь обречена жить смертью.
Я вышел из его дома и увидел Соулу, она улыбалась мне, я улыбнулся в ответ.
— Как ты?— спросила она, поправляя волосы.
— Со мной никто не разговаривает, боятся заразиться безумием. Почему ты не боишься?
— Потому что ты не безумен.
— А как ты?
— Уже лучше, спасибо тебе,— она снова улыбнулась,— мне пора.

На реке было спокойно, почти никто не заходит в воду в такую пору. Несколько человек молча стояли на берегу и смотрели на мягкую, мокрую влагу, что текла в берегах. Я их понимал, течение воды завораживает. Я решил пройти дальше, чтобы окунуться. Но мое внимание привлекло какое-то мелькание справа от меня, прямо в воде. Я глянул на людей, они смотрели как раз в ту сторону. Там тонул человек. Складывалось впечатление, что для наших жителей нет ничего привлекательнее чужой смерти.
Я опять, совершенно не думая, бросился в воду прямо в одежде. Я плыл, как можно быстрее. Иначе очень быстро ноги начнет сводить от холода, и я сам буду тонуть. А спасать меня уже будет некому — я тут единственный, кто безумен и спасает людей. Подплыв ближе, я понял, что это был маленький мальчик. Я его знал, это был Райдо, он жил недалеко от нас с Лагузом. Я схватил Райдо под шею, он совершенно не сопротивлялся. Плыть было неудобно и очень холодно, но я старался изо всех сил и через несколько мгновений я вылез на берег вместе с мальчишкой на руках. Я настолько обессилел от холодной воды, что упал прямо ему на грудь. Видимо, так и надо было, потому что Райдо тут же выплюнул воду и закашлялся.
— Зачем ты туда полез, Райдо?— спрашиваю укоризненно, когда мальчонка окончательно пришел в себя.
— Я… случайно. А ты… ты меня спас! Зачем?
— Мне нравится, когда люди живые. Это плохо? Пойдем, тебя надо отвести домой и хорошенько просушить. Заболеешь еще.
— Хорошо,— устало и совершенно беспомощно ответил Райдо.
Мы прошли мимо тех наблюдателей, они не сводили с нас глаз все это время. Казалось, сейчас дырка будет в спине, но я уже устал от этих метафизических нападок. Я решил все высказать и прямо сейчас. Хватит молчать.
— Мне нравится, когда люди живые. И мне не нравится смотреть, как они умирают,— сказал я одному из них прямо в лицо.
Человек отвел взгляд. Остальные последовали его примеру. Я ощущал некоторый триумф. Теперь у меня есть три варианта смерти, но ни одна из них мне не нравилась, кроме самой первой. Она была бы внезапной и безболезненной, в отличии от остальных. Тут я поймал себя на мысли, что слишком холодно и расчетливо думаю об этом. Меня как-то не волновало, что это может произойти со мной и надо бы быть осторожным, а не соваться в самое пекло. Я знал, что это произойдет со мной и именно тогда, когда придет мое время. Я просто искал более удобоваримые варианты, не более того — смерть достаточно близка, чтобы можно было не страшиться жизни.
Мы шли довольно-таки быстро и очень скоро пришли к дому мальчика. Мать Райдо удивилась, что я привел ей мокрого и холодного сына, но не сказала мне ни слова.
— Он тонул,— сказал я ей.
— Мама, ему нравится, когда люди живые,— сказал мальчик,— он меня спас.
Она ничего не ответила, только посмотрела на меня как-то странно. Не то сочувственно, не то благодарно. Какое-то время мы стояли и смотрели друг на друга. В это время Райдо уже вовсю раздевался и обтирался какой-то тряпицей, сидя на печи.
— Посиди там пока, прогрейся,— сказала она, глядя на живого сына,— на вот, выпей и оденься.
— Пусть поспит,— сказал я.
— Спасибо,— наконец она перевела свой внимательный взгляд на меня.
— Да.

— Мам, я спас Райдо. Он тонул.
— Зачем ты это делаешь, скажи мне, безумец?
— Мне нравится, когда люди живые. Мне нужно что-то тебе рассказать. То, что сказал мне Отилия.
— Хорошо, давай выпьем чего-нибудь. Очень хочется пить.
Она вышла в кухню и забренчала там посудой. Ей словно было не интересно. Она была разбита горем. Ее сын непутевый и занимается тем, на что наложено табу.
— Мам, Отилия сказал, что я не поступил плохо. Просто теперь я знаю, как умру. Это может быть страшно, но совсем не плохо. Ты об этом знала?
— Нет,— она неожиданно повернулась и посмотрела на меня,— это правда?
— Правда.
— Но ты совсем не боишься. Я бы боялась. Боялась пожаров, реки и того леса.
— Я умру в свое время,— спокойно ответил я,— зачем бояться смерти, зачем приближать ее своим страхом?
— Ты говоришь, как взрослый. Ты повзрослел. Мальчишки твоего возраста совсем не думают так о смерти.
— Мальчишки моего возраста делают ставки и бездействуют,— фыркнул я.
— Все это очень странно. Почему об этом никто не знает? Почему об этом не говорят?
— Отилия сказал, что это знание для старейшин. Это тяжкое знание. Многие люди из тех, кто спасал других, сходили с ума. Они старались держаться подальше от лесов или рек. В зависимости от того, где они спасли кого-то. Всех детей учат тому, что спасать других плохо, потому что не желают своим детям безумия. Наверное, с течением времени, люди просто забыли почему нельзя спасать других. Так сказал мне Отилия.
Я вышел во двор. Там стоял Лагуз.
— Ты тут спасаешь всех направо и налево?— спрашивает, повернув голову набок.
— Да. И они мне за это спасибо говорят. Я рад, что ты жив. Но мне грустно от того, что я потерял тебя.
— Ты не безумен,— говорит, внимательно вглядываясь в мое лицо.
— Нет, просто у меня мозги другие,— улыбаюсь,— мерцают, как небо.
— Скорее, как тот лоскут матовые,— смеется.
— Ты зачем пришел?
— Пошли пройдемся? Хочешь, расскажу историю протапов? Я ведь так и не рассказал.
— Давай потом. Можешь узнать у моей матери все, что захочешь. Она тебе расскажет, что знает. А я хочу побыть один и подумать.
— Ладно.
Я пошел прочь, к полю. Что все это значит? То все отвернулись разом, то бросаются разговаривать. Что за народ? Я решил пройтись, надо было хорошенько подумать. Я не понимал, что происходит, но видимо, предсказание Отилии о том, что все будет хорошо, начало сбываться. И он надеялся на это не в пустую. Небо потихоньку начало мрачнеть, но я не обращал на него должного внимания. Я не понимал, почему так все произошло, по идее, я должен был радоваться: меня снова начали замечать, мой лучший друг предложил мне пройтись. И все началось после спасения Райдо.
— Эй!
— Что?— я обернулся на звук. Это Соулу и она чем-то встревожена.
— Все хорошо?
— Нормально.
— Ты в поле идешь?
— Да. И я хочу побыть один.
— Небо мрачнеет, скоро Гроза выйдет на охоту. Я искала Йер, она потерялась,— говорит и чуть ли не плачет,— помоги мне!
— Меня никто не просил о помощи. Я всегда сам. Все сами.
— Я тебя прошу, Ингуз,— идет за мной, пытается заглянуть в глаза.
— Иди домой,— я остановил и развернул ее в сторону дома,— я вернусь с Йер.
Я пошел быстрее, мысли уже практически не занимали меня. Что случилось, то случилось. И ладно. Я очень быстро дошел до поля. Гроза действительно вышла на охоту. И, кажется, я знаю, кого она хотела поймать, но есть способ ее обмануть. Я побежал к дереву, которое стояло точно в центре жетлого поля — это огромный старый Ряб в три дюжины обхватов толщиной, у него самые яркие листья. Рябы считаются самыми мудрыми из деревьев, да и живут они дольше остальных. В каждом поселении стоит такой огромный Ряб, говорят, что он охраняет жителей. Под огромной кроной Ряба стояла Йер, ей явно было очень страшно, она вся тряслась от ужаса, держась за ствол дерева. Еще бы, никто не хочет, чтобы его поймала Гроза. Я посмотрел на Грозу из-под могучей кроны — она металась. Главное рассчитать момент: побежать не слишком рано и не слишком поздно. Она приближалась. Я взял Йер за руку и кивнул ей. Она кивнула в ответ. Через секунду мы побежали.
Гроза врезалась в Ряба, когда хотела изменить траекторию, чтобы схватить нас. Но Рябу ничего не будет, я знал точно, Рябы отлично разбивают Грозу. Я уже делал так раньше, но тогда я был один. Йер крепко сжимала мою руку, мы продолжали бежать. Мокрые капли хлестали по щекам. Я отчетливо услышал, как Гроза разбилась в дребезги. В этот момент мы остановились. Она улыбнулась мне. Я рассмотрел ее более пристально. Она тоже красивая, но Соулу красивее. В Соулу есть яркий огонек, а в Йер легкость полей. Они, как мы с Лагузом — тоже названные друг другом.
— Я знала, что ты придешь.
— Я бы не пришел, если бы не Соулу,— ответил я с ноткой безразличия,— она искала тебя.
— Ты бы пришел, я знаю. Мне Ряб сказал.
— Ты умеешь разговаривать с Рябом?— я удивился.
— Да,— она покраснела,— они действительно самые мудрые деревья.
— Значит, ты будешь следующей старейшиной, но… ты же девушка!
— Он сказал, что это не имеет значения. Обычаи иногда можно нарушать. Например, как это сделал ты.
— Вот как…
— И ты все это время знала?
— Да. Я бы с тобой поговорила, когда тебе объявили бойкот, но мы не встречались. Соулу единственная, кто разговаривал с тобой. Потому что она тоже знала. Но потом ты спас Райдо и все как-то встало на свои места. Его мать не сочла тебя безумцем, ведь ты вернул ей ее единственного ребенка. Тебя теперь никто не считает безумцем.
— Я никогда им не был.
— Верно.

Я лежал в тени Ряба, мне нравилось здесь. Иногда я навещал Падучий Камень, он тоже говорил со мной, но на каком-то непонятном языке. Я постоянно думал о смерти: никто не знает, когда он умрет. А я знаю, как умру, я выбрал свою смерть сам. Немногие знают, как они умрут, но счастливыми их назвать нельзя. Те, кто спас падающих в обрыв шарахаются даже от оврагов и стараются изо всех сил обмануть судьбу. Но я-то знаю, что она умнее нас и пробовать спорить с ней бесполезно, мне сказал об этом большой Ряб посреди желтого поля. Я научился его слушать, но все так же не могу говорить с ним. Он рассказывает очень интересные истории, каких никогда не услышишь от глупых приезжих протапов. Мне нравится слушать бессмертного Ряба. Я все больше думаю о смерти, но не страшусь ее. Кто живет в чрезмерном страхе перед смертью, тот заживо завернут в саван, но какая польза бояться того, чего нельзя избежать? В часы страданий многие из нас завидуют умершим, но, справившись с бедой, люди опять со страхом думают о смерти.
Я все чаще думал о Соулу, мы с ней иногда гуляли, приходили к Рябу или Падучему Камню. Она мне очень нравилась. Вот и сейчас я лежу, а рядом Соулу. Такая красивая. Улыбается, когда я смотрю на нее.
— Йер с Лагузом тоже стали вместе ходить, знаешь?
— Ага, по-моему, они хорошо ладят,— улыбаюсь. Лагуз мне все рассказывает, но я не говорю об этом Соулу.
— Если бы ты меня не спас, то ты был бы здесь один.
— Я бы вообще был один.
— Ты стал мудрее.
— Сначала постарел, а потом только набрался мудрости.
— Но главное, не растерять накопленное и на глупость не променять. Уйти из этого мира, не разменяв багаж на мелочи.
— Знаешь, после всего того, что я понял и пережил, умереть совсем не жалко. Просто взять и перестать дышать,— я усмехнулся и обнял ее. В этот момент я узнал, что нет глубже взгляда, чем в бездонно зияющих глазницах смерти.

Отилия не сказал Ингузу самого главного: если человек спасет четырех других, он сможет взять себе любую смерть в любое время. Потому что он сам не знал этого.

The lady in a hat, the lady with a scarf

2009-11-20T13:52:23Z

Дама в шляпе, дама с платком

The guy with a guitar

2009-11-17T12:50:09Z

Парень с гитаркой, ага.

Sleep away

2009-11-17T01:15:20Z

City of flying birds

2009-11-16T01:18:12Z

Кликабельно.
Чужие слова на несколько лет ставшие моей навязчивой идеей.
рассмотреть детали

A Woman-City

2009-11-09T22:08:45Z

Женщина-город.
Традиционный арт.

Things

2009-11-07T19:36:42Z

о нем

...

2009-11-06T20:38:04Z

автор фото неизвестен

Они поругались.
Она написала статус, что ушла на свидание.
Он написал, что пошел пить пиво с друзьями.
А в итоге они встретились в булочной…

концепт спизжен у Vanilla Energy

Cinema

2009-11-05T17:17:31Z

Фильмы это отдельная тема для меня. Потому что кино — единственный вид искусства, который способен объединить в себе все остальные виды искусства (музыка, живопись, графика, даже архитектура и дизайн присутствуют). С одной стороны кино убивает воображение, в отличии от книг, а с другой — это сновидение наяву, что тоже неплохо, ведь далеко не всем снятся красочные сны по заказу. Кино не умрет, пока в кинозалах будет темно.
Я даже снималась в короткометражке пару лет назад. Но я не только актрисой была, но и костюмером, гримером и даже декорации делала. Пипец, в нашем доморощенном кино пахали все) А вообще это был очень интересный опыт.
Теперь о пристрастиях и вкусах: мне нравятся фильмы необычные. Про сумасшедших людей или тех, кто страдает бессонницей. В общем, полный бред) Например: Эффект бабочки, Желтый карлик, Ширли-мырли, Дом для богатых, Девятые врата, Город без солнца, Богиня: как я полюбила, Мне не больно, Небо Самолет Девушка, Кукушка, Сталкер, Ренессанс, Пабло Пикассо, Ван Гог, Ре-цикл, Солярис, Особое Мнение, Час Расплаты, Семь, 7, Адвокат Дьявола, Сладкий Ноябрь, Джонни Мнемоник, Реквием по мечте, Стигматы, Заводной апельсин, Страх и ненависть в Лас-Вегасе, Солярис, Из Ада, Сонная Лощина, 21 грамм, Хакеры, Охотники за разумом, 12, двенадцать, Служебный Роман, Любовь и Голуби, Шоу Гелз, Париж я люблю тебя, Ирония Судьбы, Револьвер, Карты Деньги Два Ствола, Большой Куш, Сталкер, Машинист, Numb, Американский Психоз, Я— киборг, но это нормально, Олдбой, Пиджак, Пи, Фонтан, Луна 2112, Останься и, наверное, еще полтора килограмма всего.

Фото с наших съемок:

Она и Кот

2009-11-04T18:43:41Z

Она и Кот

...

2009-11-04T09:08:31Z

elph_aisgil @ 2009-10-30T04:40:00

2009-10-30T01:42:22Z

мысли: .так просто засрать человека, когда вас много, а он один и не такой. :мысли

Все еще не отойду от реставрации и покраски.
Если кому-то надо, то обращайтесь.

Электричкинг

2009-10-27T19:28:57Z

Меланхолия

2009-10-26T17:55:44Z

Меланхолия

Зеленая, тягучая, мутная, как болото. Она затягивает людей, в ней вязнут и раз попав, уже не желают выбраться обратно. Сладкая мука на кончиках пальцев, запутавшаяся в ресницах, поселившаяся в самой серцевине души, как червяк. Она потихоньку точит тебя, почти незаметно. Это чувство, не смотря на всю свою вялость, очень жгучее и резкое, словно запах купороса. Это чувство разъедает человека так сильно, что ничего не хочется делать. Только сидеть сложив руки калиткой на вечно усталой груди и иногда выползать из своей норы в умирающую ночь. Бесконечно гулять по полупустым улицам мегаполиса, вслушиваясь в звуки города, по асфальту которого ты так опрометчиво идешь в ногу с дождем. Он такой же вялый и бессмысленный, как твоя меланхолия.

London

2009-10-20T23:57:59Z

Баловство

2009-10-20T15:49:59Z

demotivators

2009-10-17T18:22:07Z

Я тоже иногда балуюсь

Me

2009-10-03T18:38:59Z

22

2009-09-25T20:59:42Z

Совсем большая

PhotoInstallation

2009-09-22T11:53:04Z

cinqcinqdesigners.com

2009-09-18T11:10:20Z

5.5 Designers

После того, как я это увидела, мне стало очень грустно. Потому что у меня подобное стоит на столе.
Только соорудила это я сама.
Идеи витают в воздухе, а я наслаждаюсь лампой-прищепкой на палке уже три года.

Shurikaa

2009-09-17T19:44:07Z